.RU

4. НАШЕСТВИЕ ДУХА. ВИДЕНИЕ ДУХА - Книга сила безмолвия



^ 4. НАШЕСТВИЕ ДУХА. ВИДЕНИЕ ДУХА.

Прямо после позднего обеда, пока мы были еще за столом, дон Хуан сообщил, что мы оба проведем эту ночь в пещере магов, и что нам пора в дорогу. Он сказал, что мне просто необходимо посидеть там еще раз в полной темноте, позволив структуре скалы и намерению магов сдвинуть мою точку сборки.

Я хотел встать со стула, но дон Хуан остановил меня и сказал, что сначала хочет объяснить мне кое-что. Он потянулся, положив ноги на сидение стула, а затем откинулся на спинку в расслабленное и удобное положение.

— Когда я «вижу» тебя более подробно, — сказал дон хуан, — я замечаю в тебе все большее и большее сходство с моим бенефактором.

Я почувствовал себя ужасно неудобно и не мог позволить ему продолжать. Я сказал, что не могу представить себе, в чем это сходство, но если что-то общее и есть, — а такая возможность никак не устраивала меня, — я буду признателен ему, если он расскажет мне об этом, дав мне шанс исправиться или избежать этого.

Дон Хуан смеялся, пока слезы не покатились по его щекам.

— Одно из сходств в том, что, когда ты действуешь, ты действуешь очень хорошо, — сказал он, — но когда ты думаешь, то всегда сбиваешь себя с толку. Мой бенефактор был точно таким же. Он не мог хорошо думать.

Я хотел оправдать себя, сказав, что с моим пониманием все в порядке, но уловил проказливый оттенок в его глазах и тут же остановился. Он заметил изменение моего поведения и тут же засмеялся с ноткой удивления. Должно быть, он ожидал противоположного.

— Я хотел сказать, к примеру, что у тебя возникают проблемы в понимании духа только тогда, когда ты думаешь о нем, — продолжал он с укоризненной улыбкой. — но когда ты действуешь, дух легко открывается тебе. С моим бенефактором было точно так же.

— Перед тем, как мы поедем к пещере, я расскажу тебе историю о моем бенефакторе и четвертом абстрактном ядре.

— Маги верят, что до самого момента нашествия духа каждый из нас может уйти от духа, но только не потом.

Дон Хуан преднамеренно сделал паузу, движением бровей побуждая меня понять то, о чем он мне говорит.

— Четвертым абстрактным ядром является широкая атака нашествия духа, — продолжал он. — четвертое абстрактное ядро является действием откровения. Дух открывает нам себя. Маги описывают это так: дух сидит в засаде, а затем налетает на нас, как на свою добычу. Маги говорят, что нашествие духа всегда скрытное. Оно происходит, и все же кажется, что ничего не случилось.

Я стал очень нервным. Тон голоса дон Хуана вызывал во мне чувство, что он готов прыгнуть на меня в любой момент.

Он спросил, помню ли я момент, когда дух набросился на меня, наложив отпечаток постоянной верности к абстрактному.

Я не имел понятия, о чем он говорит.

— Это порог, перейдя который, не имеешь пути к отступлению, — сказал он. — обычно с момента стука духа проходят годы, прежде чем ученик достигает этого порога. Но иногда порог достижим почти мгновенно. И тому пример — случай моего бенефактора.

Дон Хуан сказал, что каждый маг должен иметь ясное воспоминание о пересечении этого порога, этим он напоминает себе о новом состоянии своего перцептуального потенциала. Он объяснил, что можно достичь этого порога даже не будучи учеником магии, и что единственная разница между обычным человеком и магом в этом случае заключается в том, на что каждый делает ударение. Маг подчеркивает пересечение этого порога и использует воспоминание об этом как ориентир. Обычный человек не пересекает порог и считает лучшим для себя забыть о нем.

Я сказал, что не согласен с его точкой зрения, поскольку не могу принять, что здесь есть только пересечение порога.

Дон Хуан посмотрел в сторону неба с унынием и покачал головой в шутливом жесте отчаяния. Я продолжал излагать свои аргументы, не для того, чтобы поспорить с ним, а чтобы прояснить кое-что в своем уме. И все же я быстро терял свой импульс. Внезапно ко мне пришло чувство, что я скольжу по тоннелю.

— Маги говорят, что четвертое абстрактное ядро имеет место, когда дух перерезает наши цепи самоотражения, — сказал он. — отсечение наших цепей изумительно, но и очень нежелательно, так как никто не хочет быть свободным.

Ощущение скольжения через тоннель продолжалось довольно долго, а затем все стало ясным для меня. И я засмеялся. Странное понимание, запертое внутри меня, взорвалось смехом.

Казалось, дон Хуан читает мои мысли, как книгу.

— Это странное чувство — понимание того, что все, о чем мы думаем, все, о чем мы говорим, зависит от положения точки сборки, — заметил он.

И это было именно то, о чем я размышлял и над чем смеялся.

— Я знаю, что в этот момент твоя точка сборки переместилась, — продолжал он, — и ты понял секрет наших цепей. Они держат нас под стражей. Но удерживая нас приколотыми к нашему удобному месту самоотражения, они защищают нас от натиска неизвестного.

У меня был один из тех удивительных моментов, в течение которых все знание о мире магов было кристально чистым. Я понимал все.

— Как только наши цепи порваны, — продолжал дон Хуан, — мы больше не связаны с делами повседневного мира. Мы по-прежнему остаемся в повседневном мире, но не принадлежим здесь ничему и никому. Чтобы принадлежать, мы должны были разделять дела людей, и здесь без цепей не обойтись.

Дон Хуан сказал, что нагваль Элиас как-то объяснил ему отличительную черту обычных людей, которая является тем, что мы отделяем метафорическим кинжалом — делами нашего самоотражения. Этим кинжалом мы режем самих себя и истекаем кровью, а работа наших цепей самоотражения дает нам чувство, что мы отделили от себя нечто замечательное и удивительное, что кровоточит вместе с нами — нашу человеческую природу. Но если мы изучим ее, то увидим, что истекаем кровью мы одни, что мы не отделяем ничего, и все, чем мы занимались прежде, являлось игрой с нашим податливым, нереальным и искусственным отражением.

— Маги больше не принадлежат миру повседневных дел, — продолжал дон Хуан, — поскольку они больше не терзаются своим самоотражением.

Потом дон Хуан начал рассказ о своем бенефакторе и нашествии духа. Он сказал, что история началась прямо после того, как дух постучал в дверь молодого актера.

Я перебил дон Хуана и спросил его, почему он постоянно использует термины «молодой человек» и «молодой актер», подразумевая нагваля Хулиана.

— В течение этой истории он не был нагвалем, — ответил дон Хуан. — он был молодым актером. В этой истории я не могу называть его просто Хулиан, поскольку для меня он всегда будет нагвалем Хулианом. Как знак уважения к его периоду безупречности к имени нагваля прибавляется «нагваль».

Дон Хуан продолжил свой рассказ. Он сказал, что нагваль Элиас остановил смерть молодого актера, переводя его в состояние повышенного сознания, и провел несколько часов в напряженной борьбе, пока актер не пришел в сознание. Нагваль Элиас не упоминал своего имени, но представился как профессиональный целитель, который наткнулся на трагическую сцену, где умирали два человека. Он указал на молодую женщину, талию, растянувшуюся на земле. Юноша с удивлением увидел, что она лежит рядом с ним без сознания. Он помнил, что видел, как она уходила, он был ошеломлен, услышав от старого целителя, что, вероятно, бог покарал талию за ее грехи, поразив ее молнией и лишив ее рассудка.

— Но откуда здесь взяться молнии, если даже не было дождя? — спросил молодой актер едва слышным голосом. На него явно произвело впечатление, когда старый индеец ответил, что пути господни неисповедимы.

Я вновь перебил дон Хуана. Мне не терпелось узнать, действительно ли молодая женщина лишилась своего рассудка. Он напомнил мне, что нагваль Элиас нанес сокрушительный удар по ее точке сборки. Он сказал, что она не теряла рассудка, но в результате удара то входила, то выскакивала из повышенного сознания, что создавало серьезную угрозу ее здоровью. Однако, после титанической борьбы нагваль Элиас помог ей стабилизировать ее точку сборки, и она надолго вошла в повышенное сознание.

Дон Хуан отметил, что женщины способны на такой мастерский прием: они могут подолгу сохранять новое положение своей точки сборки. А талия была бесподобна. Как только ее цепи были порваны, она немедленно поняла все и подчинилась замыслам нагваля.

Дон Хуан, подробно разъясняя свою версию, сказал, что нагваль Элиас, будучи не только превосходнейшим «сновидящим», но и выдающимся «сталкером», «видел», что молодой актер избалован и самодоволен, но только на вид кажется трудным и бесчувственным. Нагваль знал, что если он начнет развивать идею бога, греха и кармы, религиозные убеждения актера разрушат его циничное отношение.

После слов о божьей каре внешний фасад актера растворился. Он начал выражать угрызения совести, но нагваль его резко оборвал, сделав сильное ударение на том, что когда смерть находится так близко, чувство вины больше не имеет значения.

Молодой актер слушал внимательно, но хотя он и чувствовал сильную боль, он не верил, что ему грозит смерть. Он думал, что его слабость и обморочное состояние вызваны большой потерей крови.

Словно читая в уме молодого актера, нагваль объяснил ему, что эти оптимистические мысли неуместны, что его кровотечение, будучи смертельным, остановилось не само по себе, а по его, целителя, воле.

— Когда я ударил тебя по спине, я вколотил в тебя пробку, остановившую истечение твоей жизненной силы, — сказал нагваль молодому скептику, — без этого ограничения неизбежный процесс твоей смерти продолжался бы. И если ты не веришь мне, я докажу это тебе, убрав пробку другим ударом. Сказав это, нагваль Элиас хлопнул молодого актера по правой стороне его грудной клетки. В тот же миг молодой человек натужился и задохнулся. Изо рта у него полилась кровь, которую он бесконтрольно отхаркивал. Следующий удар по его спине остановил агонизирующую боль и тошноту. Но он не остановил его страх, и юноша потерял сознание.

— В данное время я могу контролировать твою смерть, — сказал нагваль, когда молодой актер пришел в себя, — как долго я могу контролировать ее, зависит от тебя, от того, как точно и покорно ты примешь все, что я скажу тебе.

Нагваль сказал, что первым требованием для молодого человека была полная неподвижность и молчание. Если он не хочет, чтобы пробка выскочила, добавил нагваль, он должен вести себя так, словно потерял все свои силы движения и речи. Одного жеста или одного произнесенного слова будет достаточно, чтобы возобновить его смерть.

Молодой актер не привык подчиняться советам и приказам. Он почувствовал волну гнева. Но только он начал выражать свой протест, жгучая боль и конвульсии возникли опять.

— Оставь это, и я вылечу тебя, — сказал нагваль. — но, поступая как хилый, прогнивший идиот, каким ты, впрочем, и являешься, ты убьешь себя.

Актер — гордый молодой человек — оцепенел от оскорбления. Никто еще не называл его хилым, прогнившим идиотом. Он хотел выразить свою ярость, но его боль была такой острой, что он не мог отреагировать на унижение.

— Если ты хочешь, чтобы я облегчил твою боль, ты должен слепо подчиняться мне, — сказал нагваль пугающе холодным тоном. — кивни мне, если согласен. Но знай, что стоит тебе изменить теперь свое решение и проявить себя позорным кретином, каким ты, впрочем, и являешься, я тут же выбью пробку и оставлю тебя умирать.

Из последних сил актер кивком выразил свое согласие. Нагваль похлопал его по спине, и боль исчезла. Но вместе с отупляющей болью исчезло кое-что еще — туман в его уме. И тогда молодой актер познал все, без понимания чего-либо. Нагваль еще раз представился ему. Он сказал, что его имя — Элиас, и что он является нагвалем. Актер знал, что это значит.

Затем нагваль Элиас обратил свое внимание на талию, которая находилась в полусознании. Он наклонился к ее левому уху и шепотом приказал ей остановить переменчивые движения ее точки сборки. Он успокоил ее страх, рассказывая ей истории магов, которые прошли через те же испытания, что и она. Когда девушка почти успокоилась, он представился ей как нагваль Элиас, а затем предпринял с ней наиболее трудную попытку в магии — передвижение точки сборки за поле деятельности мира, который мы знаем.

Дон Хуан подчеркнул, что закаленные маги могут перемещаться за мир, известный нам, но это недостижимо для неискушенных людей. Нагваль Элиас всегда придерживался этого правила и даже не мечтал о таком подвиге, но на этот раз нечто иное, чем его знание или его воля, распоряжалось им. Тем не менее маневр удался. Талия вышла за мир, известный нам, и благополучно вернулась обратно.

Потом у нагваля Элиаса было другое проникновение. Он сел между двух людей, вытянувшихся на земле — голого актера покрывала лишь куртка нагваля Элиаса — и произвел пересмотр их ситуации. Он сказал им, что они оба силою обстоятельств попали в ловушку, расставленную самим духом. Он, нагваль, был активной частью этой ловушки, поскольку, встретив их при определенных условиях, он был вынужден стать их временным покровителем и привлечь свое знание магии для того, чтобы помочь им. Будучи их временным защитником, он обязан предупредить их, что они на подходе к уникальному порогу, и что они, индивидуально или вместе, могут достичь этого порога, войдя в настроение покидания, но не безрассудности, настроение ухода, но не индульгирования. Он не хотел говорить большего, боясь смутить их или повлиять на их решение. Он чувствовал, что, если они пересекут этот порог, это потребует от него минимальной помощи.

Затем нагваль оставил их наедине в этом укромном местечке и отправился в город, чтобы договориться о целебных травах, циновках и одеялах для них. Его идея заключалась в том, что в уединении каждый из них сможет достичь и переступить этот порог. Долгое время двое молодых людей лежали рядом друг с другом, погруженные в свои мысли. Факт, что их точки сборки были смещены, означал, что они могли думать гораздо глубже, чем обычно, но он также означал и то, что они волновались, размышляли и были напуганы в такой же глубочайшей степени.

Поскольку талия могла говорить и была намного сильнее, она нарушила молчание и спросила актера, боится ли он. Юноша утвердительно кивнул. Она почувствовала к нему огромную жалость, и, сняв свою шаль, накрыла его плечи, а потом взяла его за руку.

Молодой человек не осмелился сказать, что он чувствует. Страх, что его боль возобновится, если он заговорит, был слишком большим и слишком ярким. Он хотел извиниться перед ней, рассказать ей о своем единственном сожалении, что стал причиной ее болезни, не имеет значения, что он умирал

— Он с уверенностью знал еще до их встречи, что не переживет этого дня.

Талия размышляла на ту же тему. Она выразила свое сожаление о том, что била его и фактически довела до смерти. Теперь же она была очень мирной, и это чувство было незнакомо ей, так как раньше ею всегда управляла ее огромная сила. Она сказала ему, что ее смерть тоже очень близка, и что она будет рада всему, что принесет с собой этот день.

Молодой актер, услышав, что талия пересказывает его собственные мысли, почувствовал холодную дрожь. Поток энергии нахлынул на него и заставил сесть. Боли не было, не было и кашля. Он с жадностью и глубоко вдыхал воздух, хотя не помнил того момента, когда мог делать это раньше. Он сжал руку девушки, и они заговорили без слов.

Дон Хуан сказал, что в тот момент их посетил дух. И они «видели». Они были истинными католиками, и поэтому лицезрели видение небес, где все было живым и наполненным светом. Они «видели» мир чудесных зрелищ.

Когда нагваль вернулся, они были истощены, хотя это им и не вредило. Талия лежала без сознания, а молодому человеку величайшим усилием по самоконтролю удалось остаться в сознательном состоянии. Он пытался что-то шепнуть на ухо нагвалю.

— Мы видели небеса, — прошептал он. Слезы катились по его щекам.

— Ты видел больше, чем это, — возразил нагваль Элиас. — ты «видел» духа.

Дон Хуан сказал, что, поскольку нашествие духа всегда скрытно, естественно, что талия и молодой актер не могли удержать своих видений. Вскоре они забыли их, как это бывает с каждым. Уникальность их переживаний состояла в том, что без всякой подготовки и не осознавая этого, они совершили совместное сновидение и видели духа. И то, что они добились этого с подобной легкостью, было совершенно необычно.

— Они действительно были наиболее удивительными существами, которых мне когда-либо приходилось встречать, — добавил дон Хуан.

Вполне понятно, что мне захотелось узнать о них больше. Но дон Хуан не стал баловать меня. Он сказал, что это все, что он хотел мне рассказать относительно своего бенефактора и четвертого абстрактного ядра.

Казалось, что он вспомнил что-то, чего не сказал мне, и шумно засмеялся. Потом он похлопал меня по спине и сказал, что пришло время отправляться в пещеру.

Когда мы добрались до каменного уступа, почти стемнело. Дон Хуан поспешно сел в то же положение, что и в первый раз. Он был справа от меня, касаясь моего плеча. Дон Хуан тут же, по-видимому, вошел в глубокое состояние релаксации, которое втянуло меня в полнейшую неподвижность и безмолвие. Я даже не мог расслышать его дыхания. Но стоило мне закрыть глаза, как он подтолкнул меня, предупредив, что я должен держать их открытыми.

К тому времени совершенно стемнело. Огромная усталость заставила мои глаза болеть и слезиться. В конце концов я отбросил свое сопротивление и впал в глубочайший и чернейший сон, который я когда-либо имел. И все же я не был во сне полностью и даже мог чувствовать густую черноту вокруг меня. Появилось почти физическое ощущение, что я с трудом пробираюсь сквозь черноту. Потом она внезапно стала красноватой, затем оранжевой, затем ослепительно белой, похожей на ужасно сильный неоновый свет. Постепенно я сфокусировал свое зрение, пока не увидел, что сижу в той же позе рядом с дон Хуаном — но уже не в пещере. Мы находились на горной вершине, глядя вниз на необычное плоскогорье вдалеке. Эта прекрасная прерия была промыта заревом, которое, подобно проблескам света, исходило из почвы. Куда бы я не смотрел, везде были знакомые черты: скалы, холмы, реки, леса, каньоны, увеличенные и трансформированные их внутренней вибрацией, их внутренним заревом. Это зарево, такое приятное для моих глаз, трепетало и во мне самом.

— Твоя точка сборки сдвинулась, — сказал, как мне показалось, дон Хуан.

Слова были беззвучны, и тем не менее я знал то, что он говорил мне. Моей собственной реакцией была попытка объяснить себе, что я, без сомнения, слышал его, и если он и говорит, как в вакууме, то это из-за того, что на мой слух временно повлияло происходящее.

— Твой слух в порядке. Мы в другой области сознания, — вновь, как мне показалось, произнес дон Хуан. Я не мог говорить. Я чувствовал летаргию глубокого сна, мешавшую мне произносить слова, однако я был аллертен, как только мог.

— Что происходит? — подумалось мне.

— Пещера заставила твою точку сборки сдвинуться, — подумал дон Хуан, и я слышал его мысли так, словно они были моими собственными словами, прозвучавшими во мне.

Я ощутил приказ, который не был выражен в мыслях. Что—о вынуждало меня вновь взглянуть на прерию. Как только я посмотрел на удивительный ландшафт, нити света начали исходить из всего, что было в прерии. Сначала это походило на взрыв несметного числа коротких волокон, затем волокна стали длинными нитеобразными прядями светимости, связанными вместе в лучи дрожащего света, которые простирались в бесконечность. На самом деле нет способа передать смысл того, что я увидел, это невозможно описать за исключением нитей света. Нити не были смешаны, не были они и сплетены. Возникая и продолжая распространяться в любом направлении, каждая из них была отделена от других, и все же все они были немыслимо связаны друг с другом.

— Ты «видишь» эманации орла и силу, которая держит их врозь и связывает их вместе, — пришла мысль дон Хуана.

В тот миг, когда я понял его мысль, нити света, казалось, поглотили всю мою энергию. Утомление подавляло меня. Оно стерло мое видение и погрузило меня в темноту.

Когда я вновь осознал себя, вокруг меня было что-то такое знакомое — хотя я и не мог определить это что-то — что мне подумалось о моем возвращении в нормальное состояние сознания. Дон Хуан спал рядом, его плечо касалось меня.

Затем я понял, что темнота вокруг нас была необычайно сильной — я не мог видеть даже своих рук. Появилась спекулятивная мысль, что, должно быть, туман накрыл уступ и заполнил пещеру, или, может быть, это тонкое низкое облако спустилось дождливой ночью с высоких вершин подобно безмолвной лавине. И все же, несмотря на полнейшую темноту, я каким-то образом увидел, что дон Хуан открыл глаза тут же, как только я осознал себя, хотя он и не смотрел на меня. Внезапно я понял, что вижу его не как следствие воздействия света на мою ретину. Это было скорее телесное чувство.

Я так увлекся созерцанием дон Хуана без помощи моих глаз, что даже не обращал внимания на то, что он говорил мне. В конце концов он остановился и повернул ко мне свое лицо, как бы глядя мне в глаза.

Он кашлянул пару раз, прочищая горло, и заговорил очень тихим голосом. Он сказал, что его бенефактор приходил и использовал эту пещеру очень часто, он приходил сюда и с ним, и с другими своими учениками, но чаще всего в одиночестве. В этой пещере его бенефактор «видел» ту же прерию, что «видели» и мы, ее зрелище дало ему идею описания духа как потока вещей.

Дон Хуан повторил, что его бенефактор не был хорошим мыслителем. В противном случае он понял бы, что «увиденный» и описанный им поток вещей был «намерением», силой, которая пропитывает все. Дон Хуан добавил, что, если его бенефактор когда-либо и осознавал природу своего «видения», то он никак не показывал этого. Поэтому он сам имеет идею, что его бенефактор никогда не знал ее. Наоборот, его бенефактор был уверен, что «видит» поток вещей — что является абсолютной истиной, но не в том смысле, который он вкладывал в это.

Дон Хуан так выразительно настаивал на этом, что мне захотелось спросить его — в чем разница? — но я промолчал. Мое горло, казалось, было замороженным. Несколько часов мы сидели в полном молчании и неподвижности. И тем не менее я не чувствовал никакого дискомфорта. Мои мышцы не уставали, ноги не затекали, и спина не болела.

Когда он вновь заговорил, я даже не заметил переходной стадии и охотно отдался слушанию его голоса. Это были мелодичные, ритмичные звуки, которые возникали из полной темноты, окружавшей нас.

Он сказал, что в этот самый миг я нахожусь ни в своем обычном состоянии сознания, ни в повышенном состоянии. Я был подвешен во временном затишье, в темноте невосприятия. Моя точка сборки вышла из хватки повседневного мира, но ее передвижение оказалось недостаточным для достижения и подсветки совершенно нового пучка энергетических полей. Строго говоря, я был пойман между двумя перцептуальными возможностями. Это промежуточное состояние, это временное затишье восприятия достигалось за счет влияния пещеры, которая была проводником «намерения магов», создавших ее.

Дон Хуан попросил меня с огромным вниманием отнестись к тому, что он скажет мне вслед за этим. Он сказал, что тысячелетия назад, посредством «видения», маги осознали, что земля чувствует, и что ее сознание может воздействовать на сознание людей. Они попытались найти способ использования влияния земли на человеческое сознание и обнаружили, что для этой цели очень подходят некоторые пещеры. Дон Хуан сказал, что поиски пещер отнимали почти все время у этих магов, и благодаря настойчивым усилиям они смогли найти многочисленные применения всевозможных конфигураций пещер. Он добавил, что из всей проделанной работы для нас важен только один результат — вот эта пещера и ее способность сдвигать точку сборки до тех пор, пока она не достигнет временного затишья восприятия.

Пока дон Хуан говорил, у меня появилось неуловимое ощущение, что что-то проясняется в моем уме. Что-то вкручивало мое сознание в длинный узкий желоб. Все лишние получувства и мысли моего обычного сознания выдавливались прочь.

Дон Хуан насквозь видел, что творится со мной. Я услышал его мягкий удовлетворенный смех. Он сказал, что теперь мы можем говорить с большей легкостью, и наша беседа должна обрести большую глубину.

В этот момент мне вспомнилось множество вещей, которые он объяснял мне прежде. Например, я знал, что нахожусь в «сновидении». Фактически, я спал крепким сном, и в то же время полностью осознавал себя с помощью своего второго внимания — двойника моей обычной внимательности. Я был уверен, что сплю, об этом говорило мое телесное ощущение плюс рациональная дедукция, основанная на заявлениях дон Хуана, которые он делал в прошлом. Я «видел» эманации орла, а дон Хуан говорил, что маги не могут вынести зрелище эманаций орла, кроме как в «сновидении», значит, я находился в «сновидении».

Дон Хуан объяснил, что вселенная состоит из энергетических полей, которые не поддаются описанию или критическому разбору. Он сказал, что они похожи на нити обычного света, но свет безжизненный в сравнении с эманациями орла, которые выделяют сознание. Я никогда, вплоть до этой ночи, не мог «увидеть» их и убедить себя в том, что они действительно созданы из живого света. Дон Хуан в прошлом утверждал, что мое знание и контроль «намерения» недостаточны для того, чтобы выдержать воздействие этого зрелища. Он мне объяснил, что нормальное восприятие происходит тогда, когда «намерение», которое является чистой энергией, зажигает часть светящихся нитей внутри нашего кокона, и в то же самое время оживляет большие удлинения этих же светящихся нитей, стремящихся в бесконечность снаружи нашего кокона. Экстраординарное восприятие, «видение», происходит, когда, благодаря силе «намерения», возбуждается и зажигается другой пучок энергетических полей. Он сказал, что, когда внутри светящегося кокона зажигается критическое количество энергетических полей, маг может «видеть» и сами энергетические поля.

В другой раз дон Хуан рассказывал о рациональном мышлении ранних магов. Он говорил мне, что с помощью своего «видения» они обнаружили, что сознание имеет место лишь тогда, когда энергетические поля внутри нашего светящегося кокона «расставлены» в «ряд» с теми же энергетическими полями снаружи. И они верили, что открытая ими «расстановка» является источником сознания.

При тщательном пересмотре, однако, оказалось, что, назвав «расстановкой» эманации орла, они не могли полностью объяснить того, что видели. Они заметили, что возбуждалась только очень небольшая часть всего количества светящихся нитей внутри кокона, в то время как остальные оставались без изменения. «Видение» этих нескольких возбужденных нитей создавало ложное открытие. Нити не нужно «расставлять в ряд», чтобы зажечь их, поскольку те, что находятся внутри нашего кокона, те же самые, как и те, что снаружи. Что бы там ни возбуждало их — это определенно независимая сила. Они чувствовали, что не могут продолжать называть ее сознанием, как это делалось раньше, поскольку сознание представляет собой только зарево энергетических полей, которые были зажжены. И тогда сила, которая зажигала поля, была названа «волей».

Дон Хуан говорил, что, когда их «видение» стало более утонченным и эффективным, они поняли, что «воля» была силой, которая отделяет эманации орла друг от друга, и которая ответственна не только за наше сознание, но и за все во вселенной. Они «увидели», что эта сила имеет тотальную сознательность, и что она зарождается в тех полях энергии, которые создают вселенную. Поэтому они решили, что «намерение» — более подходящее название, чем «воля». Однако, от долгого использования название стало невыгодным, поскольку оно не описывало ни подавляющей важности этой силы, ни той живой связи, которую эта сила имела со всем, что есть во вселенной.

Дон Хуан утверждал, что нашим огромным коллективным недостатком является то, что мы проживаем наши жизни, полностью пренебрегая этой связью. Деловитость наших жизней, наши неумолимые увлечения, дела, надежды, беды и страхи занимают более высокое положение, и на этом повседневном базисе мы не сознаем того, что связаны с чем-то еще.

Дон Хуан выражал свою уверенность, что идея христиан об изгнании из райского сада звучала для него как аллегория потери нашего безмолвного знания, нашего знания «намерения». Поэтому маги идут назад, к началу, возвращаясь в рай.

Мы продолжали сидеть в пещере в полном молчании. Наверное, прошли часы, а может быть, несколько мгновений. Внезапно дон Хуан заговорил, и неожиданное звучание его голоса заставило меня вздрогнуть. Я не мог уловить, о чем он говорит. Прочистив горло, я попросил его повторить то, что он мне сказал, и это действие буквально выбило меня из моей задумчивости. Я тут же понял, что темнота вокруг меня больше не была непроглядной. Я теперь мог говорить, и чувствовал, что вернулся в свое обычное состояние сознания.

Тихим и спокойным голосом дон Хуан сказал мне, что я в первый раз в моей жизни «увидел» духа — силу, которая поддерживает вселенную. Он подчеркнул, что «намерение» не является чем-то, что можно использовать, располагать или передвигать в любую сторону — и тем не менее его можно использовать, располагать им или переставлять по желанию. Это противоречие, говорил он, является сущностью магии. Невозможность понимания этого приносила поколениям магов невообразимую боль и печаль. Нагвали наших дней, пытаясь избежать оплаты болью этой непомерной цены, развили кодекс поведения, названный путем воина или безупречным действием. Он подготавливает магов, увеличивая их трезвость и внимательность.

Дон Хуан объяснил, что одно время в далеком прошлом маги были глубоко заинтересованы в общем связующем звене, которое «намерение» имеет со всем остальным. И, фокусируя свое второе внимание на этом звене, они приобретали не только прямое знание, но также и способность манипулировать этим знанием и выполнять изумительные дела. Однако, они не приобрели здравость ума, которая необходима для управления всеми этими силами.

Поэтому благоразумно настроенные маги решили фокусировать свое второе внимание только на связующем звене существ, которые имели сознание. Сюда входил весь диапазон существующих органических существ, а также весь диапазон тех, кого маги называли неорганическими существами или олли (союзниками), которых они описывали как организмы, наделенные сознанием, но не живущие так, как мы понимаем жизнь. Это решение не было удачнее других, поскольку оно тоже, в свою очередь, не добавляло им мудрости.

В своем следующем уточнении маги сфокусировали свое внимание исключительно на звене, связующем людей с «намерением». Конечный результат оказался таким же, что и раньше.

Поэтому маги произвели окончательное уточнение. Каждый маг должен был иметь дело только со своей индивидуальной связью. Но и это было в равной степени неэффективно.

Дон Хуан сказал, что хотя и есть значительные различия среди этих четырех сфер интересов, каждая из них так же искажена, как и другие. Поэтому в конце концов маги занялись сами собой, исключительно способностью звена, связующего их с «намерением», которая позволяла им зажигать огонь изнутри.

Он утверждал, что все современные маги свирепо добиваются достижения здравости ума. Нагваль делает особенно мощные усилия, поскольку он обладает большей силой, огромным господством над энергетическими полями, которые определяют восприятие, и большей подготовленностью, можно сказать освоенностью, относительно сложностей безмолвного знания, которое является ничем иным, как прямым контактом с «намерением».

При подобном пересмотре магия становится попыткой восстановить наше знание «намерения», усилием вернуть его использование, не поддаваясь ему. Абстрактные же ядра магических историй являются оттенками реализаций, ступенями нашего осознания «намерения».

Я понимал объяснение дон Хуана с изумительной ясностью. Но чем больше я понимал, и чем яснее становились его утверждения, тем громаднее поднималось чувство потери и подавленности. Один момент я искренне желал, чтобы моя жизнь закончилась прямо здесь. Я чувствовал себя осужденным. Почти со слезами я сказал дон Хуану, что не вижу смысла в продолжении его объяснений, так как я знаю, что вскоре потеряю свою ясность ума, и, возвратившись в свое обычное состояние сознания, я не смогу вспомнить ничего из того, что я «видел» или слышал. Моя мирская внимательность навяжет свою приобретенную привычку повторения и разумную предсказуемость своей логики. Вот почему я чувствовал себя осужденным. Я сказал ему, что негодую на свою судьбу.

Дон Хуан ответил, что даже в повышенном сознании я преуспеваю в повторении, и что периодически я стараюсь надоесть ему, описывая свои приступы бессмысленных чувств. Он сказал, что если я не выдержу, сражаясь с этим, мне не надо извиняться перед самим собой и чувствовать сожаление, не имеет значения то, какова наша определенная судьба, пока мы встречаем ее с крайней несдержанностью.

Его слова вызывали во мне чувство блаженного счастья. Я повторял их снова и снова, слезы катились по моим щекам, так я был согласен с ним. Во мне бурлила такая глубокая радость, что я даже боялся, как бы нервы не выскочили из моих рук. Я призвал все свои силы, чтобы приостановить ее, и вдруг ощутил отрезвляющий эффект моих ментальных тормозов. Но это было так радостно, что моя ясность ума начала рассеиваться. Я молча сражался, пытаясь стать менее трезвым и менее нервозным. Дон Хуан не издал ни звука, оставив меня наедине с самим собой. Когда я восстановил свое равновесие, почти рассвело. Дон Хуан встал, вытянул руки над головой и напряг свои мышцы, его суставы затрещали. Он помог мне встать и прокомментировал то, на что я потратил большую часть ночи: я испытал то, чем был дух, и смог вызвать скрытую силу для выполнения того, что на поверхности казалось успокоением моей нервозности, а на глубочайшем уровне являлось очень удачным волевым движением моей точки сборки.

Затем он дал знак, что пришла пора начать наш обратный путь.

^ КУВЫРКАНИЕ МЫШЛЕНИЯ

Мы пришли в его дом около семи утра, к завтраку. Я умирал от голода, но усталым себя не чувствовал. Мы покинули пещеру и начали спускаться в долину на рассвете. Дон Хуан, вместо того, чтобы избрать более прямой маршрут, сделал большой крюк, чтобы пройтись вдоль реки. Он объяснил, что нам надо собраться с нашими мыслями, прежде чем мы пойдем домой.

Я спросил, о каких «наших мыслях» он говорит, когда я здесь единственный, у кого мысли были в беспорядке. Но он ответил, что действует не по велению доброты, а по велению тренировки воина. Воин, сказал он, постоянно находится настороже относительно грубости человеческого поведения. Воин магичен и безжалостен, это скиталец с отточенным вкусом и манерами, чьи дела точны, но замаскированы, он обрезает концы так, что никто не может заметить его безжалостность.

После завтрака я подумал, что разумнее всего пойти поспать, но дон Хуан заявил, что мне нельзя тратить время попусту. Он сказал, что я слишком тороплюсь потерять ту небольшую ясность, которую еще имею, и что если я отправлюсь спать, я потеряю ее наверняка.

— Не нужно быть гением, чтобы подсчитать, что вряд ли можно говорить о «намерении», — сказал он быстро, тщательно изучая меня от головы до ног. — но и это заявление ничего не значит. Вот почему маги вместо этого полагаются на магические истории. Они надеются, что однажды абстрактные ядра историй откроют слушающим свой смысл.

Я понимал, о чем он говорил, но не мог представить себе, чем же является абстрактное ядро, и как оно подходит ко мне лично. Я попытался подумать над этим, но мысли затопили меня. Образы молнией проносились в моем уме, не давая времени подумать о них. Не в силах замедлить их поток, я даже не узнавал их. Наконец, злость пересилила меня, и я грохнул об стол кулаком.

Дон Хуан встряхнулся с головы до ног, задохнувшись от смеха.

— Делай то, что ты делал прошлой ночью, — подмигнув, посоветовал он мне. — удержи себя.

Мое недовольство сделало меня агрессивным. Я немедленно пустился в какие-то бессмысленные доказательства, потом я осознал свое заблуждение и извинился за потерю сдержанности.

— Не извиняйся, — сказал он. — я должен рассказать тебе то, что ты, возможно, поймешь только со временем. Абстрактные ядра магических историй сейчас ничего не значат для тебя. Позже — я думаю, через годы — они раскроют тебе свой точный смысл.

Я попросил дон Хуана не оставлять меня в потемках и обсудить абстрактные ядра. Я совершенно не понимал, что мне следует делать с ними. Я уверял его, что, находясь в данный момент в состоянии повышенного сознания, я с легкостью пойму его объяснения, и просил поспешить его с этим делом, так как не было гарантии, что состояние продлится долго. Я говорил ему, что скоро вернусь в свое обычное состояние и стану еще большим идиотом, чем сейчас. Я сказал это полушутя. Его смех убедил меня, что он принял все именно так, но мои собственные слова глубоко повлияли на меня. Огромное чувство меланхолии застало меня врасплох.

Дон Хуан мягко взял мою руку, подвел меня к удобному креслу и сел напротив. Он пристально посмотрел мне в глаза, и я некоторое время не мог разорвать силу его взгляда.

— Маги постоянно «выслеживают» себя, — сказал он ободряющим голосом, словно пытаясь успокоить меня звучанием своих слов.

Я хотел сказать, что моя нервозность прошла, и что она, вероятно, была вызвана бессонницей, но он не дал мне сказать ни слова.

Дон Хуан сказал, что уже обучал меня всему, что можно сказать о «выслеживании», но я все еще не могу вывести свое знание из глубин повышенного сознания, где оно хранилось. Я рассказал ему о своем досадном ощущении закупоренности. Я чувствовал, что что-то скрыто внутри меня, и это что-то заставляло меня хлопать дверьми и стучать по столу, оно расстраивало меня и делало вспыльчивым.

— Такое ощущение закупоренности переживает каждый человек, — сказал он. — это напоминание о нашей существующей связи с «намерением». У магов это ощущение еще более острое, поскольку их целью является увеличение чувствительности их связующего звена до тех пор, пока они не смогут использовать его функционирование по своей воле.

— Когда давление их связующего звена слишком велико, маги облегчают его «выслеживанием» самих себя.

— Мне кажется, я не понимаю значение того, что ты подразумеваешь под «выслеживанием», — сказал я. — но на каком-о уровне, мне думается, я точно знаю, что ты хочешь сказать.

— Я попробую помочь тебе прояснить то, что ты знаешь, — сказал он. — «выслеживание» — это процедура, очень простая сама по себе. «Выслеживанием» называется особое поведение, которое следует определенным принципам. Это скрытое, тайное, обманчивое поведение задумано для создания встряски. И когда ты «выслеживаешь» себя, ты даешь себе встряску, используя свое собственное поведение безжалостным и хитрым образом.

Он объявил, что когда сознание мага застревает под тяжестью его перцептуально-вводимой информации — именно это и происходило со мной — самым лучшим и, возможно, единственным средством является использование идеи смерти, которая создает эту встряску «выслеживания».

— Следовательно, идея смерти монументально важна в жизни мага, — продолжал дон Хуан. — я показал тебе массу вещей о смерти, пытаясь убедить тебя, что наше знание нашего предстоящего и неизбежного конца дает нам трезвость. Наиболее дорогостоящей ошибкой обычного человека является индульгирование на чувстве бессмертия. Мы как бы верим, что, не думая о смерти, мы тем самым защищаем себя от нее.

— Ты должен согласиться, дон Хуан, что, не думая о смерти, мы тем самым защищаем себя от волнений по поводу нее.

— Да, это служит той же цели, — признался он. — но эта цель недостойна обычных людей, а для магов вообще является пародией. Без ясного взгляда на смерть не будет ни порядка, ни трезвости, ни красоты. Маги борются для достижения этого критического понимания для того, чтобы на самом глубочайшем уровне они могли признать, что у них нет уверенности, что их жизнь продлится хоть на миг дольше. Это признание дает магам мужество быть терпеливыми, и, тем не менее, совершать поступки, мужество быть покорными, не превращаясь в глупцов.

Дон Хуан смерил меня взглядом. Он улыбнулся и покачал головой.

— Да, — продолжал он, — идея смерти — это единственная вещь, которая дает магам мужество. Странно, не правда ли? Она дает магам мужество быть хитрыми, не становясь самодовольными, и прежде всего, она дает им мужество быть безжалостными без потакания собственной важности.

Он снова улыбнулся и подтолкнул меня. Я сказал ему, что меня бесконечно пугает идея моей смерти и то, что я должен думать о ней постоянно, причем она совершенно не давала мне мужества и не вдохновляла меня на совершение поступков. Единственно, она делала меня циничным или заставляла впадать в состояние глубокой меланхолии.

— Твоя проблема очень проста, — сказал он. — ты легко становишься одержимым. Я уже говорил тебе, что маги «выслеживают» самих себя, чтобы разрушить силу своих навязчивых идей. Есть много способов «выслеживать» себя. Если ты не хочешь использовать идею своей смерти, используй для «выслеживания» себя стихи, которые ты читаешь мне.

— Прости, не расслышал?

— Я говорил тебе уже, что есть много причин, по которым я люблю стихи, — сказал он. — с помощью их я «выслеживаю» себя. С помощью них я даю себе встряску.

Он объяснил, что поэты подсознательно тоскуют по миру магов. Но поскольку они не являются магами на пути знания, их тоска — единственное, что они имеют.

— Давай посмотрим, сможешь ли ты ощутить то, о чем я говорю, — сказал он, передав мне сборник стихов Жозе Геростиса.

Я открыл его на закладке, и он указал мне стихотворение, которое ему понравилось....

Это непрерывное, упорное умирание,

Это проживание смерти,

Которое убивает тебя, о боже,

В твоих строгих ваяниях,

В розах, в камнях,

В неукротимых звездах,

И во плоти, которая сгорит,

Как костер, зажженный песней,

Как сон, как оттенок,

Который бросился в глаза,

И ты, сам по себе,

Возможно, умер навсегда,

Не поставив нас в известность об этом,

Мы отбросы, крошки, пепел тебя,

Ты, который все еще существуешь

Как звезда, обманувшая нас своим светом,

Пустым светом без звезды,

Который идет к нам,

Предлагая свою бесконечную катастрофу.

— Пока я слушал слова, — сказал дон Хуан, когда я кончил читать. — Я чувствовал, что этот человек «видел» суть вещей, и я благодаря ему тоже мог «видеть». Меня не волнует, о чем это стихотворение. Меня волнует только чувство, которое страстное желание поэта донесло до меня. Я заимствовал его страстное желание и, благодаря ему, заимствовал красоту. И чудесно то, что он, как истинный воин, потратил ее на получателей и зрителей, сохранив для себя только свое страстное желание. Эта встряска, это потрясение красотой является «выслеживанием».

Я был очень тронут. Объяснение дон Хуана задело во мне необычную струну.

— Ты хочешь сказать, дон Хуан, что смерть — единственный реальный враг, которого мы имеем? — спросил я его минутой позже.

— Нет, — убежденно возразил он. — смерть — не враг, хотя она им и кажется. Смерть не является нашим разрушителем, хотя мы и думаем о ней таким образом.

— Что же она собой представляет тогда? — спросил я.

— Маги говорят, что смерть — единственный достойный оппонент, которого мы имеем, — ответил он. — смерть — это то, что посылает нам вызов. Мы рождены, чтобы принять этот вызов — и обычный человек, и маг. Но маги знают об этом, а обычный человек — нет.

— Лично я скажу, дон Хуан, что жизнь, а не смерть, является вызовом.

— Жизнь — это процесс, с помощью которого смерть бросает нам вызов, — сказал он. — смерть — активная сила. Жизнь

— Это арена. И на этой арене есть только два соперника — ты и смерть.

— А я думаю, дон Хуан, что именно мы, люди, бросаем вызов, — сказал я.

— Вовсе нет, — возразил он. — мы пассивны. Подумай об этом. Если мы и начинаем шевелиться, то только тогда, когда чувствуем давление смерти. Смерть задает темп нашим действиям и чувствам и неумолимо толкает нас до тех пор, пока не ломает нас и не выигрывает схватку, или наоборот — мы поднимаемся выше всех возможностей и побеждаем смерть.

— Маги побеждают смерть, и смерть признает свое поражение, позволяя магам следовать свободно, и никогда она уже не бросит вновь свой вызов.

— И значит, эти маги становятся бессмертными?

— Нет. Не это имеется в виду, — ответил он. — смерть перестает бросать им вызов, и это все.

— Но что это означает, дон Хуан? — спросил я.

— Это значит, что мышление делает кувырок в невообразимое, — ответил он.

— А что является кувырком мышления в невообразимое? — спросил я, пытаясь не показаться воинственным. — наша с тобой проблема в том, что мы не разделяем одних и тех же значений слов.

— Ты говоришь неправду, — перебил меня дон Хуан. — ты понимаешь то, что я имею в виду. Ты разыгрываешь пародию, требуя рационального объяснения «кувыркания мышления». Ты точно знаешь, чем оно является.

— Нет, не знаю, — возразил я.

А потом я понял, что действительно знаю или, скорее, интуитивно догадываюсь о том, что имеется в виду. Была какая-о часть меня, которая превосходила пределы моей рациональности и могла понять, и могла объяснить выше уровня метафор кувыркание мышления в невообразимое. Но беда состояла в том, что эта часть меня была недостаточно сильной, чтобы выходить на поверхность по желанию.

Все это я и сказал дон Хуану. Он захохотал и заметил, что мое сознание подобно чертику на резинке. Иногда оно поднимается очень высоко, и мое управление им оказывается проницательным, в другой же раз оно спускается, и я становлюсь рациональным идиотом. Но большую часть времени оно снует по недостойной медиане, где я ни рыба, ни мясо.

— Кувыркание мышления в невообразимое, — объяснил он со смиренным вздохом. — является нашествием духа, разрушением наших перцептуальных барьеров. Это момент, когда восприятие человека достигает своих пределов. Маги, практикуя искусство следопыта, подвинутого курьера, зондируют наши перцептуальные пределы. Это еще один аспект того, почему мне нравятся стихи. Я воспринимаю их как продвижения курьеров. Но как я уже тебе говорил, поэты, в отличие от магов, не знают, что эти продвижения могут быть достигнуты.

Ранним вечером дон Хуан сказал, что мы обсудили уже массу вещей, и спросил, хочу ли я пойти погулять. У меня было своеобразное состояние ума. Я и раньше замечал в себе странную отрешенность, которая приходила и уходила. Сперва мне подумалось, что это физическая усталость омрачает мои мысли. Но мысли были кристально чисты. Это убедило меня, что моя странная беспристрастность являлась продуктом моего перехода в повышенное сознание.

Мы вышли из дома и прогуливались вокруг городской площади. Я постарался побыстрее расспросить дон Хуана о своей отрешенности, пока он не начал говорить о чем-то еще. Он объяснил ее как перемещение энергии. Он сказал, что когда энергия, используемая обычно для поддержания фиксированного положения точки сборки, освобождается, она автоматически фокусируется на связующем звене. Он заверил меня, что у мага нет ни техники, ни способов научиться заранее тому, как перемещать энергию с одного места на другое. Скорее это мгновенное перемещение имеет место, когда достигается определенный уровень сноровки.

Я спросил его, чем же был уровень сноровки. «Чистым пониманием» — ответил он. Чтобы добиться этого мгновенного перемещения энергии, необходима четкая связь с «намерением», а четкая связь достигается только намеренно и благодаря чистому пониманию.

Естественно, я попросил его объяснить чистое понимание. Он засмеялся и сел на скамейку.

— Я расскажу тебе нечто фундаментальное о магах и их актах мышления, — продолжал он. — кое-какие вещи о кувыркании их мышления в невообразимое.

Он сказал, что некоторые маги были рассказчиками и сказочниками. Рассказывание историй для них было не только продвижением курьера, которое зондировало их перцептуальные границы, но и путем к совершенству, силе и духу. Он на секунду замолчал, очевидно, подыскивая подходящий пример. Потом он напомнил мне, что индейцы яки имеют набор исторических событий, которые они называют «памятными датами». Я знал, что памятные даты были устным пересказом их истории, как нации, в то время, когда они вели войну против захватчиков их отечества: сначала испанцев, затем мексиканцев. Дон Хуан, сам будучи яки, решительно заявил, что памятные даты были пересказом поражений и раскола его народа.

— А что ты, образованный человек, скажешь о том маге, который, основываясь на памятных датах, создаст рассказ — к примеру, сказки об истории Калисто Муни — но изменит окончание так, что вместо описания того, как Калисто Муни был разорван и четвертован испанскими палачами, что и было на самом деле, получится история победоносного бунтаря Калисто Муни, которому удалось освободить свой народ? — спросил он меня.

Я знал историю Калисто Муни. Это был индеец яки, который, согласно памятным датам, много лет плавал на пиратском судне в карибском море, обучаясь стратегии войны. Потом он вернулся в родную Сонору. Ему удалось организовать восстание против испанцев и провозгласить войну за независимость, но затем он был предан, схвачен и казнен.

Дон Хуан уговорил меня прокомментировать этот вопрос. Я рассказал ему о своем предположении, что изменение фактического изложения событий в той манере, о которой говорил он, будет психологическим приемом, типом желанных мечтаний мага в роли рассказчика. Или, возможно, это будет персональным, стилевым способом облегчения своего неудовлетворения. Я добавил, что даже могу назвать такого мага-рассказчика патриотом, поскольку он не может смириться с горьким поражением.

Дон Хуан смеялся до тех пор, пока не поперхнулся.

— Но вопрос упирается не только в одного мага-рассказчика, — возразил он. — они все поступают так.

— Тогда это социально санкционированный прием, выражающий желание всего общества, — ответил я. — социально признанный способ коллективного освобождения от психологического стресса.

— Твои аргументы сладкоречивы, убедительны и разумны, — отозвался он. — но поскольку твой дух мертв, ты не можешь видеть изъян твоих доводов.

Он взглянул на меня, как бы уговаривая понять то, что он сказал. У меня не было слов. Все, что я мог сказать, звучало бы несвязно и раздраженно.

— Маг-рассказчик, изменяя окончание «фактического изложения событий, — сказал он. — делает это по указанию и под покровительством духа. А так как он может манипулировать своей неуязвимой связью с «намерением», он может действительно изменить событие. Маг-рассказчик дает сигнал, что он намеренно делает это, снимая шляпу, кладя ее на землю и поворачивая ее на все триста шестьдесят градусов против часовой стрелки. Под покровительством духа это простое действие погружает его непосредственно вглубь духа. И он позволяет своему мышлению совершить прыжок в невообразимое.

Дон Хуан поднял руку выше головы и на миг вытянул ее к небу над горизонтом.

— Благодаря чистому пониманию того, что продвижения курьера зондируют вот эту безмерность, — сказал дон Хуан. — маг-рассказчик знает без тени сомнения, что где-то, как-то в этой безграничности, именно в этот самый миг дух совершает свое нашествие. Калисто Муни — победитель. Он освободил свой народ. Его цель превзошла его личность.

^ ПЕРЕДВИЖЕНИЕ ТОЧКИ СБОРКИ

Через пару дней дон Хуан и я отправились в горы. На полпути к вершине мы присели отдохнуть. Днем раньше дон Хуан решил отыскать подходящее место, где можно будет объяснить мне некоторые сложные аспекты мастерства сознания. Обычно ему нравилось идти к ближайшей западной горной цепи. Но на этот раз он избрал восточные вершины. Они были гораздо выше и дальше. Мне они казались более зловещими и мрачными, в них была какая-то массивность. Но я не могу сказать, было ли это впечатление моим собственным, или я каким-то образом впитывал чувства дон Хуана.

Я раскрыл свой рюкзак. Женщины-видящие из партии дон Хуана собрали его для меня, и теперь я обнаружил, что они вложили в него какой-то сыр. Я пережил момент раздражения, Потому что, хотя мне и нравился сыр, он был вреден для меня. И все же я не мог заставить себя отказаться от него, когда он был рядом.

Дон Хуан указывал на это, как на настоящую слабость, и постоянно высмеивал меня. Сначала это меня смущало, но затем я обнаружил, что когда со мной рядом сыра не было, я не томился по нему. Проблема же состояла в том, что практичные шутники из партии дон Хуана постоянно подкладывали мне большие куски сыра, которые, конечно же, я в конце концов всегда поедал.

— Покончи с ним одним махом, — посоветовал мне дон хуан с озорной искоркой в глазах. — и ты никогда больше не будешь беспокоиться о нем.

Может быть, под влиянием этого предложения у меня появилось сильное желание сожрать весь кусок. Дон Хуан смеялся так, что я начал сомневаться, а не задумал ли он вместе со своей партией опять перевоспитывать меня.

Уже более серьезным тоном он предложил провести эту ночь в предгории, а через день или два добраться до высоких вершин. Я согласился.

Дон Хуан небрежно спросил меня, вспомнил ли я что-нибудь о четырех настроениях «намерения». Я признался, что пытался, но воспоминания не приходили ко мне.

— И ты не вспомнил, как я обучал тебя природе безжалостности? — спросил он. — безжалостность, противоположность самосожалению?

Я не помнил ничего. Дон Хуан, по-видимому, обдумывал, что говорить дальше. Уголки его губ опустились в жесте притворного бессилия. Он пожал плечами, встал и быстро зашагал к небольшому плоскому пятну на вершине ближайшего холма.

— Все маги безжалостны, — сказал он, когда мы сели на ровном месте. — ну да ты знаешь это. Мы долго говорили об этом понятии.

После продолжительного молчания он сказал, что мы продолжим обсуждение абстрактных ядер магических историй, и что он собирается говорить о них все меньше и меньше, так как все идет к тому, что время раскроет мне их и позволит им обнажить свой смысл.

— Как я тебе уже говорил, — сказал он. — четвертое абстрактное ядро магических историй называется нашествием духа или движением по воле «намерения». История гласит, что для того, чтобы позволить тайнам магии открыться человеку, о котором мы говорили, дух обязательно должен был наброситься на этого человека. Дух выбрал момент, когда человек был отвлечен и незащищен, и без всякой жалости позволил одним своим присутствием передвинуться точке сборки человека в особую позицию. Это положение известно магам с тех пор, как место отсутствия жалости. Вот так безжалостность стала первым принципом магии.

— Первый принцип не надо путать с первым следствием обучения магии, которое заключается в перемещении между обычным и повышенным сознанием.

— Я не понимаю того, о чем ты пытаешься мне рассказать, — пожаловался я.

— Я хотел рассказать тебе о том, что по всей видимости перемещение точки сборки является первой вещью, которая случается с учеником-магом, — ответил он. — поэтому для ученика естественно предполагать, что это выражает собой первый принцип магии. Но это не так. Безжалостность — вот первый принцип магии. И мы уже обсуждали с тобой это. Теперь я только пытаюсь помочь тебе вспомнить.

Я честно признался, что не имею понятия, о чем он говорит, но у меня было странное ощущение, что это не так.

— Постарайся вспомнить то, как я в первый раз обучал тебя безжалостности, — подгонял он. — сборка воспоминаний имеет дело с перемещением точки сборки.

Он остановился на секунду, наблюдая, смогу ли я последовать его предложению. Когда же стало ясно, что я не смогу выполнить это, он продолжил свое объяснение. Он сказал, что каким бы таинственным ни было перемещение в повышенное сознание, для достижения его необходимо только присутствие духа.

Я заметил, что в этот день либо его указания и изложение были неясными, либо я был набитым дураком. Я вообще не улавливал линии его размышления. Он жестко ответил, что мое замешательство значения не имеет, и настаивал, что единственно возможной вещью будет мое понимание того, что только контакт с духом может вызвать любое передвижение точки сборки.

— Я уже говорил тебе, что нагваль является проводником духа, — продолжал он. — и поскольку он тратит всю свою жизнь, безупречно определяя заново звено, связующее его с «намерением», поскольку он обладает большей энергией, чем обычный человек, он может позволить духу выражаться через него. Поэтому первой вещью, которую переживает обучающийся магии, является перемещение на его другой уровень сознания, перемещение, вызываемое одним присутствием нагваля. И мне хотелось бы, чтобы ты знал, что на самом деле нет процедуры, с помощью которой можно было бы передвигать точку сборки. Дух касается ученика, и его точка сборки смещается. Как видишь, все очень просто.

Я сказал ему, что его утверждения беспокоят меня, поскольку они противоречат тому, что я с болью научился воспринимать через личное переживание: что повышенное сознание было реальным, хотя и необъяснимым маневром, выполняемым дон Хуаном, с помощью которого он манипулировал моим восприятием. В течение многих лет нашего общения он время от времени заставлял меня входить в повышенное сознание, хлопая меня по спине. Я указал на это противоречие.

Он ответил, что хлопки по моей спине были скорее приемом ловли моего внимания и устранения сомнений в моем уме, чем действительным маневром манипуляции моим восприятием. Он заметил, и довольно серьезно, что мне повезло в том, что он простой человек без странного поведения. Иначе вместо простых приемов я должен был бы переносить эксцентричные ритуалы перед тем, как он освободил бы мой ум от сомнений, тем самым позволяя духу передвинуть мою точку сборки.

— Чтобы магическое настигло нас, мы должны изгнать из наших умов все сомнения, — сказал он. — когда сомнений нет

— Возможно все.

Он напомнил мне событие, очевидцем которого мне довелось быть несколько месяцев тому назад в городе мехико, и которое я находил непонятным до тех пор, пока он не объяснил мне его, используя парадигму мага.

Я оказался свидетелем хирургической операции, которую выполняла известная целительница. Пациентом был мой приятель. Целительница, оперируя его, вошла во внушительное состояние транса.

Мне удалось заметить, что, используя кухонный нож, она вспорола ему брюшную полость, обнажив пупочную область, отделила его больную печень, промыла ее в ковше со спиртным, вложила назад и закрыла бескровное отверстие простым нажатием своих рук.

В полутемной комнате было полно людей, и все они были свидетелями операции. Некоторые из них, как и я, с интересом наблюдали. Другие, по-видимому, были помощниками целительницы.

После операции я вкратце переговорил с тремя наблюдателями. Все они были согласны, что видели такие же события, что и я. Когда я обратился к своему приятелю-пациенту, он рассказал мне, что чувствовал операцию как тупую, постоянную боль в животе и палящее ощущение в правом боку.

Обо всем этом я рассказал дон Хуану и даже отважился выдвинуть циничное объяснение. Я сказал ему, что полумрак комнаты, по моему мнению, идеально подходил для всех проявлений ловкости рук, которой и объяснялось зрелище внутренних органов, вынутых из брюшной полости, и промывание их в спиртной жидкости. Эмоциональный шок, вызванный внушительным трансом целительницы, который я воспринимал как надувательство — помог создать атмосферу почти религиозной веры.

Дон Хуан тут же заметил, что это циничное мнение, а не циничное объяснение, так как оно не объясняет того факта, что мой приятель действительно выздоровел. Потом дон Хуан предложил другую точку зрения, основанную на знании мага. Он объяснил, что событие опирается на тот замечательный факт, что целительница могла передвигать точки сборки определенного числа людей в ее публике. Единственным надувательством — если это можно называть надувательством — было то, что число людей, находящихся в комнате, не должно было превышать числа, с которым она могла справиться.

Но впечатляющий транс и сопутствующая театральность, по его мнению, были или хорошо продуманными приемами, которыми целительница пользовалась для ловли внимания присутствующих, или бессознательными маневрами, подсказанными самим духом. Чем бы они ни были, это были наиболее уместные средства, с помощью которых целительница могла способствовать развитию единства мышления, необходимого для устранения сомнений из умов присутствующих людей и введения их в состояние повышенного сознания.

Когда она разрезала тело кухонным ножом и вынимала внутренние органы, это не было ловкостью рук, подчеркнул дон Хуан. Это были настоящие события, которые, протекая в повышенном сознании, находились за пределами повседневного здравого смысла.

Я спросил дон Хуана, как целительнице удавалось перемещать точки сборки тех людей, не дотрагиваясь до них. Он ответил, что сила целительницы, дар или колоссальное достижение, служили как проводник духа. Точки сборки передвигал дух, а не целительница, сказал он.

— Я объяснил тебе тогда, хотя ты не понял ни слова, — продолжал дон Хуан. — что искусство целительницы и сила очищали умы присутствующих от сомнений. Совершая это, она могла позволить духу перемещать их точки сборки. Когда же точки перемещались, становилось возможным все. Они входили в область, где чудеса банальны.

Он категорически утверждал, что целительница определенно была магом, и что если я попытаюсь вспомнить операцию, я найду, что она была безжалостна с людьми вокруг нее, и особенно с пациентом. Я повторил ему, что с легкостью могу вспомнить весь ход операции. Я помню, как высота и тон ровного, женственного голоса целительницы внезапно изменились, когда она вошла в транс, и слышался дребезжащий, низкий мужской бас. Этот голос сообщил, что дух воина доколумбийской эпохи овладел телом целительницы. После сообщения осанка целительницы резко изменилась. Она стала одержимой. Она, по-видимому, абсолютно не сомневалась в себе и провела операцию с полной уверенностью и непоколебимостью.

— Словам «уверенность» и «непоколебимость» я предпочитаю слово «безжалостность», — заявил дон Хуан, а затем продолжил. — эта целительница была безжалостной, создавая надлежащую обстановку для вмешательства духа.

Он утверждал, что события, такие, как эта операция, трудно объяснимы, хотя на самом деле они очень просты. Они трудны, когда мы по собственному настоянию размышляем о них. Если же о них не думать, все встанет на свои места.

— Но это действительно абсурдно, дон Хуан, — сказал я.

Я напомнил ему, что он требовал серьезности размышления от всех своих учеников, и даже критиковал своего учителя за то, что тот не был хорошим мыслителем.

— Конечно, я настаиваю, чтобы каждый, кто находится рядом со мной, размышлял ясно и понятно, — ответил он. — и я объясняю каждому, кто захочет меня выслушать, что единственный способ думать ясно и понятно заключается в том, чтобы не думать вообще. Я очень прошу тебя понять это отрицание магов.

Я громко запротестовал против запутанности его утверждения. Он засмеялся и начал высмеивать мою необходимость защищать себя. А потом еще раз объяснил, что для мага существует два типа размышления. Первый был обычным повседневным размышлением, которое управлялось нормальным местоположением точки сборки. Это беспорядочное размышление не отвечает действительным нуждам человека и оставляет огромную неясность в его голове. Другой тип является точным размышлением. Оно функционально, экономично и оставляет необъясненными очень мало вещей. Дон Хуан заметил, что этот тип размышления преобладает тогда, когда точка сборки передвинута. Или по крайней мере, повседневный тип мышления, прекращаясь, позволяет перемещаться точке сборки. Поэтому видимое отрицание вообще не является отрицанием.

— Мне бы хотелось, чтобы ты вспомнил что-нибудь из того, чем ты занимался в прошлом, — сказал он. — я хотел, чтобы ты вспомнил особое передвижение точки сборки. Сделав это, ты перестанешь думать тем способом, которым думаешь обычно. И тогда другой тип мышления, который я называю ясным мышлением, придет ему на смену и заставит тебя вспоминать.

— А как мне остановить мышление? — спросил я, хотя и знал то, что он мне скажет в ответ.

— «Намеренным» движением твоей точки сборки, — сказал он. — «намерение» приманивается глазами. Я сказал дон хуану, что мой ум мечется между моментом потрясающей ясности, когда все вокруг меня кристально ясно, и провалом в глубокую ментальную усталость, где я не могу понять ничего из того, что он говорит мне. Он попытался приободрить меня, объяснив, что моя нестабильность была вызвана незначительными колебаниями моей точки сборки, которая не могла удержаться в новой позиции, достигнутой несколькими годами ранее. Колебания были результатом остаточного чувства самосожаления.

— Что еще за новая позиция, дон Хуан? — спросил я.

— Несколько лет назад — и именно это я хочу, чтобы ты вспомнил — твоя точка сборки достигла места отсутствия жалости, — ответил он.

— Прости, не понимаю, — признался я.

— Место отсутствия жалости — это положение безжалостности, — сказал он. — ну да ты все это знаешь. Но до той поры, пока ты вспомнишь, я скажу, что безжалостность, будучи особым положением точки сборки, проявляется в глазах мага. Она подобна мерцающей пленке по всей поверхности глаз. Глаза мага блестят. Чем больше блеск, тем более безжалостен маг. Но сейчас твои глаза тусклы.

Он объяснил, что когда точка сборки передвигается в место отсутствия жалости, глаза начинают блестеть. Чем тверже новая позиция схвачена точкой сборки, тем больше сияют глаза.

— Попытайся призвать назад то, что ты уже знаешь об этом, — побуждал он меня.

Он немного помолчал, а затем сказал, не глядя на меня:

— Призывать назад — это не то же самое, что вспоминать, — продолжал дон Хуан. — воспоминание диктуется повседневным типом мышления, в то время, как призывание назад, восстановление, управляется движением точки сборки. Пересмотр своей жизни, который совершает каждый маг, является ключом к движению точки сборки. Маги начинают свой пересмотр через размышление, вспоминая наиболее важные этапы своей жизни. После простого размышления о них, они переходят к тому, что действительно было на месте события. Когда они могут делать это — быть на месте события — они добиваются передвижения точки сборки именно в то место, где она была в тот миг, когда происходило событие. Возвращение полного события с помощью передвижения точки сборки известно как воспоминание магов.

Секунду он смотрел на меня, пытаясь понять, слышал ли я его.

— Наши точки сборки постоянно перемещаются, — объяснил он. — это незаметное перемещение. Маги верят, что для передвижения точки сборки в определенные, точные позиции, они должны овладеть «намерением». А так как нет способа узнать, что является «намерением», маги позволяют своим глазам приманивать его.

— Все это совершенно непонятно для меня, — сказал я.

Дон Хуан закинул руки за голову и лег на землю. Я сделал то же самое. Наступила длинная пауза молчания. Ветер гнал облака. От их движения у меня почти закружилась голова. И головокружение вдруг резко перешло в знакомое чувство тоски.

Каждый раз, когда я был с доном Хуаном, я чувствовал, особенно в минуты покоя и тишины, подавляющее чувство отчаяния — тоски о чем-то, чего я не мог описать. Когда я был один или в обществе других людей, я никогда не имел этого чувства. Дон Хуан объяснял, что я чувствовал и интерпретировал как тоску то, что на самом деле было внезапным движением моей точки сборки.

Когда дон Хуан заговорил, звук его голоса встряхнул меня, и я сел.

— Ты должен вспомнить тот миг, когда твои глаза заблестели в первый раз, — потому что в тот миг твоя точка сборки достигла места отсутствия жалости. Вспомни, как безжалостность овладела тобой. Безжалостность заставляет блестеть глаза магов, и этот блеск выманивает «намерение». Каждое положение, достигнутое точкой сборки, выражается особым блеском в глазах мага. А так как глаза мага обладают своей особой памятью, они могут вызвать воспоминание любого положения через особый блеск, причастный к этому положению.

Он объяснил, что маги уделяют блеску своих глаз и своему взгляду огромное внимание, поскольку глаза напрямую соединены с «намерением». Как бы это ни звучало, но истина в том, что глаза только поверхностно связаны с миром повседневной жизни. На более глубоком уровне они соединены с абстрактным. Я не представлял, как мои глаза могут снабдить меня таким видом информации, и спросил об этом. Ответом дон Хуана было то, что возможности человека так велики и таинственны, что маги, вместо того, чтобы думать о них, предпочитают исследовать их, надеясь когда-нибудь понять хоть что-то.

Я спросил его, влияет ли «намерение» на глаза обычного человека.

— Конечно! — воскликнул он. — ты все знаешь. Но знаешь на таком глубоком уровне, что это безмолвное знание. У тебя нет достаточной энергии, чтобы объяснить это даже самому себе.

— Обычный человек знает о своих глазах то же самое, но у него энергии еще меньше, чем у тебя. Единственным превосходством магов над обычными людьми является то, что они сберегли свою энергию, а это означает более точное и чистое звено, связующее с намерением. Естественно, это означает и то, что они могут вспоминать по своей воле, используя блеск своих глаз для передвижения их точки сборки.

Дон Хуан остановил рассказ и уставился на меня пристальным взглядом. Я отчетливо почувствовал, как его глаза подводили, толкали и подтягивали что-то неопределенное во мне. Я не мог уйти из под его взгляда. Его концентрация была так сильна, что фактически вызывала во мне физическое ощущение. Я чувствовал себя так, словно находился в печи. И совершенно внезапно я заглянул внутрь. Это было ощущение, очень похожее на бытие в рассеянных мечтаниях, но с необычным сопровождающим ощущением сильного осознания себя и отсутствия мыслей. Будучи в высшей мере сознательным, я заглянул внутрь, в ничто.

Огромными усилиями я вытянул себя оттуда.

— Что ты со мной делаешь, дон Хуан?

— Иногда ты совершенно невыносим, — сказал он. — твоя расточительность может взбесить кого угодно. Твоя точка сборки находилась в наиболее выгодном месте для того, чтобы вспомнить все, что тебе бы захотелось, а что сделал ты? Ты позволил всему уйти, а потом спрашиваешь, что я с тобой делаю.

Он помолчал некоторое время, а потом улыбнулся, когда я вновь сел рядом с ним.

— Но быть несносным — это, воистину, твой величайший плюс, — добавил он. — так что же я жалуюсь?

Мы громко рассмеялись. Это была просто шутка.

Годами ранее меня очень трогало и смущало огромное участие ко мне дон Хуана. Я не мог себе представить, почему он был так добр ко мне. По его жизни было вполне очевидно, что во мне потребности никакой не было. Он ничего от меня не ожидал. Но я был обучен через болезненный опыт жизни, что никто не бывает беспристрастным, и тем не менее, не мог предвидеть того, что вознаграждение дон Хуана может сделать меня ужасно встревоженным.

Однажды я спросил дон Хуана в упор, довольно циничным тоном, что ему дает наше общение. Я сказал, что не могу догадаться об этом.

— Ты ничего не поймешь, — ответил он.

Его ответ разозлил меня. Я воинственно высказал ему, что глупцом себя не считаю, и что он мог бы по крайней мере попробовать объяснить мне это.

— Отлично, но я должен сказать, что, хотя ты и можешь это понять, ответ тебе определенно не понравится, — сказал он с той улыбкой, которая появлялась всегда, когда он хотел подшутить надо мной. — как видишь, я просто хочу пощадить тебя.

Я был пойман на крючок, и настаивал, чтобы он рассказал яснее, что имеется в виду.

А ты уверен, что тебе захочется слушать правду? — спросил он, зная, что я не скажу нет, даже если бы жизнь моя зависела от этого.

— Конечно, я хочу слышать все, что ты можешь выложить мне, — резко ответил я.

Он захохотал над этим, как над забавной шуткой, и чем дольше он смеялся, тем большим становилось мое раздражение.

— Я не вижу здесь ничего смешного, — сказал я.

— Иногда основную истину нельзя подделать, — сказал он. — основная истина в таком случае как глыба на дне огромной кучи вещей, эдакий краеугольный камень. Если мы жестко посмотрим на нижнюю глыбу, нам может не понравиться результат. Я предпочел бы избежать этого.

Он снова засмеялся. Его глаза, сверкая озорством, казалось, приглашали меня продолжать затронутую тему. И я вновь заявил, что хочу знать, о чем он говорит. Мне хотелось казаться спокойным, но настойчивым.

— Хорошо, если ты и вправду этого хочешь, — сказал он со вздохом человека, которому надоели бесконечными просьбами. — прежде всего, я должен сказать, что все, что я делаю для тебя — я делаю бесплатно. Ты ничего мне не должен. И как ты знаешь, я безупречен с тобой. Причем моя безупречность с тобой не является капиталовложением. Я не ухаживаю за тобой в надежде, что когда я стану немощным, ты присмотришь за мной. Но я все же извлекаю некоторую неисчислимую выгоду из нашего общения, и этот вид вознаграждения безупречно имеет дело с той нижней глыбой, о которой я упоминал. Но извлеченная мною вещь наверняка или будет для тебя непонятной, или просто не понравится тебе.

Он остановился и посмотрел на меня с дьявольским блеском в глазах.

— Расскажи мне об этом, дон Хуан! — воскликнул я, разъяренный его тактикой проволочек.

— Мне бы хотелось, чтобы ты держал в уме то, что я рассказываю тебе об этом по твоему настоянию, — сказал он, по-прежнему улыбаясь.

Он сказал правду. Я был просто возмущен.

— Если бы ты судил обо мне по моим действиям с тобой, — начал он. — ты бы признал, что я образец терпения и последовательности. Но ты не знаешь, что, достигая этого, я борюсь за безупречность, которую раньше никогда не имел. Для того, чтобы проводить с тобой время, я ежедневно трансформирую себя, сдерживая себя благодаря ужасно мучительным усилиям.

Дон Хуан был прав. Мне не понравилось то, что он сказал. Я попытался сохранить свое лицо и саркастически отпарировал удар.

— Не такой уж я плохой, дон Хуан, — сказал я.

Мой голос прозвучал неожиданно неестественно.

— Да нет же, ты плохой, — сказал он довольно серьезно. — ты мелочный, расточительный, упрямый, насильственный, раздражительный и самодовольный. Ты угрюмый, тяжелый и неблагодарный. Твоя способность к самоиндульгированию неистощима. И что хуже всего, у тебя есть возвышенная идея о себе самом, которая, кстати, ничем не подкреплена.

— И если говорить честно, одно твое присутствие вызывает во мне чувство, чем-то похожее на тошноту.

Я хотел рассердиться. Я хотел протестовать и выразить недовольство, что он не прав, говоря так обо мне, но не мог произнести ни одного слова. Я был уничтожен. Я оцепенел.

Мой вид, после того, как я выслушал нужную истину, был таким, что дон Хуана буквально ломало в приступах смеха, и я даже боялся, как бы он не задохнулся.

— Я же говорил, что тебе это не понравится, или ты вообще ничего не поймешь, — сказал он. — доводы воина очень просты, но радикально его ухищрение. Воин считает редчайшей возможностью реализацию подлинного шанса быть безупречным, несмотря на свои базовые чувства. Ты даешь мне этот уникальный шанс.

Акт отдавания, свободно и безупречно, омолаживает меня и возобновляет мое удивление. То, что я извлекаю из нашего общения, имеет неоценимое значение для меня. Я просто у тебя в долгу.

Когда он посмотрел на меня, его глаза блестели, но уже без озорства.

Дон Хуан начал объяснять то, что он делал.

— Я нагваль, и передвигаю твою точку сборки блеском своих глаз, — сказал он сухо. — глаза нагваля могут делать это. И это нетрудно. В конце концов, глаза всех живых существ могут передвигать точку сборки кого-либо еще, особенно если их глаза сфокусированы на «намерении». В нормальных условиях, однако, глаза людей сфокусированы на мире, выискивая пищу... Выискивая убежище... Он подтолкнул меня.

— Выискивая любовь, — добавил он, и громко захохотал.

Дон Хуан постоянно дразнил меня «выискиванием любви». Он все не мог забыть наивный ответ, который я дал ему, когда он спросил меня, чего же я действительно ищу в жизни. Он подводил меня к признанию того, что я не имею ясной цели, и буквально завыл от смеха, когда я сказал, что ищу любовь.

— Хороший охотник гипнотизирует свою жертву глазами, — продолжил он. — своим взглядом он передвигает точку сборки своей жертвы, и все же его глаза обращены на мир в поисках пищи.

Я спросил его, могут ли маги гипнотизировать людей своим взглядом. Он тихо хохотнул и сказал, что на самом деле я хочу знать, могу ли я гипнотизировать своим взглядом женщин, несмотря на то, что мои глаза уже сфокусированы на мире в поисках любви. Он добавил уже серьезно, что предохранительным клапаном магов было то, что со временем их глаза действительно фокусируются на «намерении», и их больше не интересует их гипнотическое воздействие на других людей.

— Но магам, чтобы использовать блеск своих глаз для передвижения своей точки сборки или кого-либо еще, — продолжал он. — необходимо быть безжалостными. Вот поэтому они и знакомятся с той особой позицией точки сборки, которая называется местом отсутствия жалости. Это особенно верно для нагвалей.

Он сказал, что каждый нагваль развивает специфический сорт безжалостности наедине с самим собой. Он взял для примера мой случай и сказал, что благодаря моей неустойчивой естественной конфигурации, я представляюсь для видящих не как сфера светимости, составленная из четырех шаров, вдавленных друг в друга — обычная структура нагваля, — а как сфера, составленная только из трех сжатых шаров. Эта конфигурация автоматически скрывает мою безжалостность за маской индульгирования и неряшливости.

— Нагвали всегда вводят в заблуждение, — сказал дон Хуан. — они производят впечатление того, что являются не теми, причем делают это так совершенно, что все, включая тех, кто хорошо знает их, верят в их маскарад.

— Я действительно не понимаю, неужели ты хочешь сказать, что я маскируюсь, дон Хуан? — запротестовал я.

— Ты выдаешь себя за индульгированного, расслабленного человека, — сказал он. — ты создаешь впечатление щедрого добряка с огромным состраданием. И все уверены в твоей искренности. Они могут даже поклясться, что ты действительно такой.

— Но я действительно такой!

Дон Хуан скорчился от смеха.

Направление беседы приняло оборот, который был мне не по душе. Я хотел двигаться только прямо, я ему возразил, что искренен во всех своих поступках. Я требовал, чтобы он дал мне пример моей инаковости. Он сказал, что я насильственно подсовываю людям свою неоправданную щедрость, давая им доказательство моей непринужденности и открытости. Я возразил, что быть открытым — черта моей натуры. Он засмеялся и ответил, что если это так, то почему я всегда требую, правда, не выражая этого вслух, чтобы люди, с которыми я имею дело, осознавали, что я обманываю себя. Доказательством служит то, что когда им не удается осознать мою маску, и они принимают мою псевдо-слабость за чистую монету, я обрушиваю им на голову свою холодную безжалостность, которую пытаюсь замаскировать.

Его замечание вызвало во мне чувство отчаяния, так как я был не согласен с ним. Но я молчал. Я не пытался доказать ему, что я обижен. И просто не знал, что делать, когда он встал и пошел прочь. Я остановил его, схватив за рукав. Это было незапланированное движение какой-то части меня, это она пугала меня и заставляла его смеяться. Он снова сел, изобразив на лице чувство удивления.

— Мне не хочется показаться грубым, — сказал я, — но я должен узнать об этом больше, хотя это и расстраивает меня.

— Заставь свою точку сборки двигаться, — посоветовал он. — мы уже говорили о безжалостности раньше. Ну вспоминай же!

Он смотрел на меня с искренним ожиданием, хотя и видел, что я ничего не могу вспомнить. Он снова заговорил об образах безжалостности нагвалей. Он сказал, что его собственный метод состоит в том, чтобы подвергать людей порывам принуждения и отрицания, скрываемым за обаянием понимания и рассудительности.

— А что собой представляют все эти объяснения, которые ты даешь мне? — спросил я. — неужели они результат истинной рассудительности и желания помочь мне понять?

— Нет, — ответил он. — они являются результатом моей безжалостности.

Я страстно возразил, что мое собственное желание понять было искренним. Он похлопал меня по плечу и объяснил, что мое желание понять действительно искренне, но вот великодушие и моя щедрость — напускные. Он сказал, что нагвали маскируют свою безжалостность автоматически, даже против своей воли.

Пока я слушал его объяснения, у меня появилось странное ощущение в задней части моего мозга, что когда-то мы уже подробно останавливались на концепции безжалостности.

— Я не рациональный человек, — продолжал он, взглянув мне в глаза. — я только кажусь им, поскольку моя маска очень эффективна. То, что ты принимаешь за рассудительность, является моим отсутствием жалости. Ведь безжалостность

— Это полное отсутствие жалости.

— В твоем случае, поскольку ты маскируешь свое отсутствие жалости великодушием и щедростью, ты кажешься легким и открытым. Хотя на самом деле ты так же щедр, как я рассудителен. Мы оба с тобой мошенники. Мы совершенствуем искусство маскировки того факта, что не чувствуем жалости.

Он сказал, что полное отсутствие жалости его бенефактора было замаскировано за фасадом добродушного, практичного шутника с непреодолимой потребностью подшутить над каждым, с кем он входил в контакт.

— Маской моего бенефактора был счастливый, спокойный человек без мирских забот, продолжал дон Хуан. — но под всем этим, как и все нагвали, он был таким же холодным, как арктический ветер.

— Но ты же не холодный, дон Хуан, — сказал я искренне.

— Нет, я холодный, — настаивал он. — просто эффективность моей маски дает тебе ощущение теплоты.

Он продолжал объяснять, что маска нагваля Элиаса состояла в доводящей до бешенства дотошности относительно деталей и точности, которая создавала ложное впечатление внимательности и основательности.

Он начал описывать поведение нагваля Элиаса. Рассказывая, он по-прежнему смотрел на меня. И может быть из-за того, что он смотрел на меня так внимательно, я никак не мог сконцентрироваться на том, что он мне говорил. Я сделал невероятное усилие, стремясь собрать свои мысли.

Он секунду наблюдал за мной, а потом вернулся к объяснению безжалостности, но я больше не нуждался в его объяснении и сказал ему, что вспомнил все, что он хотел — тот день, когда мои глаза блестели в первый раз. В самом начале моего ученичества мне удалось самостоятельно переменить свой уровень сознания. Моя точка сборки достигла позиции, которую называли местом отсутствия жалости.

^ МЕСТО ОТСУТСТВИЯ ЖАЛОСТИ

Дон Хуан сказал мне, что особой необходимости говорить подробно о моем воспоминании нет, во всяком случае, не сейчас, поскольку разговор используется только для подведения к воспоминанию. А раз точка сборки передвинулась, полное переживание проживается вновь. Еще он сказал, что для меня лучшим способом подойти к полному воспоминанию была прогулка.

После этого мы встали и пошли очень медленно и молчаливо по тропам этих гор. Мы шли до тех пор, пока я не вспомнил все.

Мы находились на окраине Гуаямоса, в Северной Мексике, по пути из Ногалеса, штат Оризона, когда мне стало ясно, что с дон Хуаном что-то не так. Уже час или больше того он был необычно молчалив и мрачен. Я бы ничего и не подумал об этом, но потом, внезапно, его тело бесконтрольно задрожало. Его подбородок ударился о грудь, как будто мышцы шеи больше не удерживали тяжесть его головы.

— Тебя затошнило от езды, дон Хуан? — спросил я в испуге.

Но он ничего не отвечал и только тяжело дышал через рот.

На первом этапе нашего путешествия, который занял несколько часов, с ним было все в порядке. Мы много говорили обо всем и ни о чем. А когда мы остановились в городе Санта Ана на заправку, он даже немного поотжимался на капоте машины, разминая мышцы плеч.

— Что с тобой, дон Хуан? — спросил я.

Я почувствовал приступ беспокойства в животе. Как только я открыл дверь машины со своей стороны, он вцепился в мою руку железной хваткой. Очень тяжело и с моей помощью дон Хуан выбрался из машины через водительское кресло. Очутившись на тротуаре, он, схватив мои плечи обеими руками, с трудом выпрямил свою спину. В зловещем молчании мы дотащились по улице до ветхого строения, где находился ресторан.

Дон Хуан всей тяжестью повис на моей руке. Его дыхание было таким быстрым, а дрожь тела такой пугающей, что я запаниковал. Я оступился и оперся о стену, удерживая наши тела от падения. Мое беспокойство было таким сильным, что я даже не мог думать. Я взглянул в его глаза. Они были тусклы. В них не было обычного блеска.

Мы неуклюже ввалились в ресторан, и заботливый официант, бросившись нам навстречу, помог дон Хуану.

— Как ты себя чувствуешь сегодня? — крикнул он в ухо дон Хуану.

Он фактически перенес дон Хуана от дверей к столику, усадил его и потом куда-то исчез.

— Ты знаешь его, дон Хуан? — спросил я, когда мы уселись.

Не глядя на меня, он прошептал что-то неразборчивое. Я встал и вышел на кухню, разыскивая непоседливого официанта.

— Ты знаешь старика, который со мной? — спросил я его, когда наконец наткнулся на него.

— Да, конечно, я знаю его, — сказал он, своим видом показывая, что у него есть достаточно терпения, чтобы ответить на один вопрос. — это старик, которого мучают припадки.

Такое заявление расставило все на свои места. Теперь я знал, что, пока мы ехали, у дон Хуана случился легкий припадок. Здесь ничего нельзя было сделать, чтобы избежать его, но я чувствовал себя беспомощным и взволнованным. Чувство, что едва не произошло нечто худшее, вызывало тошноту в моем желудке.

Я вернулся к столику и молчаливо сел. Вдруг все тот же официант возник перед нами с двумя тарелками свежих креветок и двумя большими мисками с черепаховым супом. Мне пришло в голову, что либо в ресторане обслуживают только креветками и черепаховым супом, либо дон Хуан, бывая здесь, заказывал только эти блюда.

Официант закричал дон Хуану так громко, что на миг заглушил гомон посетителей.

— Надеюсь, тебе понравится твоя еда! — кричал он. — если я буду нужен тебе, махни рукой. Я тут же подойду.

Дон Хуан утвердительно кивнул головой, и официант скрылся, ласково похлопав его по спине.

Дон Хуан ел с жадностью, улыбаясь чему-то про себя. Я был так обеспокоен, что мысль о еде вызывала во мне только тошноту. Но когда я достиг знакомого мне порога беспокойства, получилось так, что чем больше я волновался, тем более голодным себя чувствовал. Я попробовал еду и нашел ее невероятно вкусной.

После еды я почувствовал себя немного лучше, но ситуация не изменилась и мое беспокойство не уменьшалось.

Когда дон Хуан поел, он помахал рукой, подняв ее над головой. Тут же подскочил официант и протянул мне счет.

Я заплатил ему, и он помог дон Хуану подняться. Он вывел его под руку из ресторана и даже помог ему перейти через улицу и экспансивно попрощался с ним.

Мы с трудом дотащились до машины, дон Хуан тяжело опирался на мою руку, пыхтя и останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перевести дыхание. Официант стоял в дверях, словно желая убедиться, что я не дам дон Хуану упасть.

Понадобилось две или три минуты, чтобы усадить дон хуана в машину.

— Скажи, чем я могу помочь тебе, дон Хуан? — умолял я.

— Разверни машину, — велел он запинающимся, едва слышным голосом, — мне надо в другой конец города, в магазин. Там меня знают. Там мои друзья.

Я сказал ему, что не имею понятия, о каком магазине он говорит. Дон Хуан начал что-то шептать бессвязно, у него началась истерика. Он яростно бил ногами о пол машины и, надувая губы, сплевывал прямо себе на рубашку. Потом у него наверняка был момент ясного сознания. Я был ужасно расстроен, наблюдая, с каким усилием он пытается привести в порядок свои мысли. В конце концов ему удалось объяснить мне, где находится нужный магазин.

Мой дискомфорт достиг наивысшего предела. Я боялся, что припадок дон Хуана окажется гораздо серьезнее, чем я думал. Мне захотелось вылечить его, отвезти к родным или к его друзьям, но я не знал их. Я не знал, что мне делать дальше. Я развернулся и поехал к магазину, который, как он сказал, был на другом конце города.

Я подумывал о том, чтобы вернуться в ресторан и спросить у официанта, не знает ли он родных дон Хуана. Я надеялся, что кто-нибудь в магазине узнает его. Чем больше я размышлял о своем неловком положении, тем больше начинал жалеть себя. Дон Хуану приходил конец. У меня появилось ужасное чувство потери, чувство судьбы. Мне будет нехватать его. Но чувство потери сходило на нет от досады, что при худшем исходе все заботы о нем свалятся на мои плечи.

Я колесил почти час, высматривая магазин, и не мог найти его. Дон Хуан признался, что, возможно, он ошибается, и что магазин может быть в другом городе. Вот тогда я полностью выдохся и понятия не имел о том, что делать дальше.

В моем нормальном состоянии сознания у меня всегда было странное чувство, что я знаю гораздо больше, чем говорит мне мой рассудок. Теперь же под влиянием его умственного кризиса я был уверен, не зная почему, что его друзья ждут дон Хуана где-то в мексике, хотя не знал, где именно.

Мое изнеможение было более чем физическим. Это была смесь заботы и вины. Меня тревожило, что я связался с хилым стариком, который, как я теперь знал, по-видимому, был смертельно болен. И я чувствовал вину от того, что оказался неверным ему.

Я остановил машину около береговой черты. Потребовалось около десяти минут, чтобы вытащить дон Хуана из машины, мы пошли к океану, но стоило нам приблизиться к нему, как дон Хуан шарахнулся в сторону и отказался идти дальше. Он шептал, что воды залива Гуаямос пугают его.

Он повернулся и повел меня к большому квадрату — пыльной площади, на которой не было даже скамеек. Дон Хуан опустился на бордюру. Пылеуборочная машина прошла мимо нас, вращая стальными щетками, а так как вода не увлажняла их, я задохнулся, кашляя, в облаке пыли.

Ситуация настолько беспокоила меня, что в моем уме мелькнула мысль, а не бросить ли мне его прямо здесь. Я даже смутился, осознав такую мысль, и похлопал дон Хуана по спине.

— Ты должен сделать усилие и сказать, куда мне везти тебя, — сказал я мягко. — куда ты хочешь пойти со мной.

— Я хочу, чтобы ты пошел к черту, — ответил он ломаным, скрипучим голосом.

Услышав его ответ, у меня появилось подозрение, что дон Хуан, возможно, и не страдает от приступа, а просто переживает какое-то другое разрушительное состояние, которое лишило его ума и сделало буйным.

Внезапно он встал и пошел от меня. Я отметил, каким слабым он выглядел. Он постарел за несколько часов. Присущая ему энергия иссякла, и теперь я видел перед собой ужасно старого и немощного человека.

Я поспешил помочь ему. Волна огромной жалости затопила меня. Я увидел себя старым и слабым, почти неспособным передвигаться. Это было невыносимо. Я был готов заплакать, но не за дон Хуана, а за себя. Я поддерживал его за руку и молча пообещал, что буду присматривать за ним, что бы там ни случилось.

Я погрузился в мечтательные самосожаления, когда вдруг почувствовал цепенящую силу пощечины. Прежде чем я пришел в себя от неожиданности, дон Хуан ударил меня по шее. Он стоял лицом ко мне, дрожа от бешенства. Его губы были полуоткрыты и бесконтрольно дрожали.

— Кто ты? — крикнул он натянутым голосом.

Он повернулся к куче зевак, которые собрались к этому времени.

— Я не знаю, кто этот человек, — сказал он им. — помогите мне. Я одинокий старый индеец. А он чужак и хочет убить меня. Они все ищут одиноких старых людей и убивают их для удовольствия.

Поднялся шум неодобрения. Несколько молодых, здоровенных парней смотрели на меня с явной угрозой.

— Что ты делаешь, дон Хуан? — спросил я его как можно громче. Мне хотелось убедить толпу, что я с ним.

— Я не знаю тебя, — закричал дон Хуан. — оставь меня в покое.

Он повернулся к толпе и попросил помочь ему. Он просил подержать меня, пока не придет полиция.

— Держите его, — кричал он. — ну кто-нибудь, прошу вас, вызовите полицию. Уж там знают, что делать с этим типом.

У меня возник образ мексиканской тюрьмы. Никто не узнает, где я. Возможно, пройдет несколько месяцев, прежде чем кто-то заметит мое исчезновение. Мысль об этом заставила меня действовать с какой-то злобной выдержкой. Я лягнул первого парня, который приблизился ко мне, и бросился наутек в паническом бегстве. Я знал, что бегу, спасая свою жизнь. Несколько парней погнались за мной.

Пока я мчался к главной улице, я понял, что в таком маленьком городке, как Гуаямос, полисмен должен наверняка патрулировать пешком по площади. Во всяком случае, в поле зрения не было ни одного, и прежде чем я рванулся дальше, мне попался первый магазин на моем пути. Я притворился, что интересуюсь антикварными вещами.

Молодой человек, бежавший вслед за мной, шумно пронесся мимо меня. Я быстро придумал краткий план: купить как можно больше вещей. Я должен показаться людям в магазине обычным туристом. Потом я попрошу кого-нибудь помочь мне донести покупки до машины.

Я так и сделал, выбрав то, что хотел. Потом заплатил пареньку в магазине, чтобы он помог мне донести мои пакеты, но стоило мне приблизиться к машине, как я увидел дон хуана, стоявшего возле нее в окружении толпы. Он что-то рассказывал полицейскому, который делал записи.

Все оказалось бесполезным. Мой план рухнул. К машине было не пройти. Я велел молодому пареньку оставить пакеты на тротуаре и сказал ему, что за мной скоро должен под» ехать мой друг, который отвезет меня в гостиницу. Паренек ушел, а я, прикрываясь пакетами, которые держал перед собой, наблюдал за дон Хуаном и людьми вокруг него.

Я видел, как полицейский проверил мои калифорнийские номерные знаки, и это меня окончательно убедило, что мне пришел конец. Обвинение безумного старика было слишком серьезным. К тому же, я убегал, а это только подтверждало мою виновность в глазах полицейского. Кроме того, я был уверен, что полицейский не поверит мне и с удовольствием арестует иностранца.

Я стоял в подворотне, наверное, целый час. Полицейский ушел, но толпа по-прежнему окружала дон Хуана, который что—о кричал и взволнованно размахивал руками. Я был далеко и не мог расслышать того, что он говорил, но вполне представлял суть его быстрых и нервных выкриков.

Мне позарез нужен был другой план. Я решил остановиться в гостинице и переждать там пару дней, а уж потом рискнуть и добраться до машины. Я подумывал вернуться в магазин и вызвать там такси. Я никогда не нанимал такси в Гуаямосе и понятия не имел, есть ли оно тут вообще. Но мой план рухнул тут же, как только я понял, что если в полиции служат не дураки, а рассказ дон Хуана принят серьезно, они наверняка проверят все гостиницы. Может быть, полицейский, оставив дон Хуана, уже этим и занимается.

В уме появилась другая мысль — отправиться на автобусную станцию и дождаться автобуса в какой-нибудь город у международной границы. Или любой другой автобус, лишь бы уехать из Гуаямоса. Я тут же отбросил и эту идею. Конечно же, дон Хуан дал мои данные полицейскому, и полиция уже предупредила всех на автобусной станции.

Мой ум был охвачен слепой паникой. Я постарался чаще дышать, чтобы успокоить свои нервы.

Я заметил, что толпа возле дон Хуана начинает расходиться. Полицейский вернулся с коллегой, и они медленно двинулись к концу улицы. В этот миг я почувствовал внезапное бесконтрольное желание. Было так, будто мое тело отсоединилось от моего мозга. Я пошел к своей машине, неся с собой все пакеты. Без малейшего страха или следов беспокойства я открыл багажник, сложил туда пакеты, затем открыл водительскую дверь.

Дон Хуан стоял на тротуаре возле машины, рассеянно наблюдая за мной. Я взглянул на него с совершенно не свойственной мне холодностью. Никогда в жизни у меня не было такого чувства. Я не чувствовал ненависти или даже гнева. Я даже не сердился на него. Это чувство не было ни смирением, ни терпением. И уж конечно, оно не было добротой. Скорее это было холодное безразличие, пугающее отсутствием жалости. В этот миг меня совершенно не заботило, что случится с дон Хуаном или со мной. Дон Хуан встряхнулся верхней частью тела, как собака после купания. И тут же, словно все было только плохим сном, он вновь превратился в человека, которого я знал. Он быстро вывернул наизнанку свою куртку. Это была какая-то двухлицевая куртка, бежевая с одной стороны и черная с другой. Теперь он был одет в черную куртку. Дон Хуан бросил свою соломенную шляпу в машину и аккуратно пригладил свои волосы. Он вытащил воротничок рубашки поверх воротника куртки, и это тут же сделало его гораздо моложе. Ни слова не говоря, он помог мне сложить оставшиеся пакеты в машину.

Когда оба полицейских бросились к нам, дуя что есть мочи в свои свистки, привлеченные стуком дверей машины, дон Хуан очень проворно побежал им навстречу. Он внимательно выслушал их и заверил, что им не о чем беспокоиться. Он объяснил, что они, по-видимому, встретили его отца, слабого старого индейца, который страдал умственной недостаточностью. Пока он рассказывал им все это, дон Хуан то открывал, то закрывал двери машины, как бы проверяя замки. Он перенес пакеты из багажника на заднее сидение. Его подвижность и юношеская сила были полной противоположностью вялым движениям старика, который был здесь несколько минут назад. Я знал, что он все это делает для того полицейского, который видел его раньше. На его месте я бы и секунды не сомневался, что передо мной стоит сын того умалишенного старика-индейца.

Дон Хуан назвал им ресторан, где они могут узнать про его отца, а потом без слов и всякого стыда сунул им взятку.

Я даже не потрудился что-либо объяснить полицейскому. Что-то вынуждало меня чувствовать себя твердым, холодным, деловым и безмолвным.

Мы молча влезли в машину. Полицейский не спрашивал меня ни о чем. Казалось, он слишком устал, чтобы заниматься опросом. Мы двинулись вперед.

— Что за ерунду ты вытворял здесь, дон Хуан? — спросил я, и холодность моего тона удивила меня.

— Это был первый урок по безжалостности, — ответил он.

Дон Хуан заявил, что по пути в Гуаямос он предупредил меня о предстоящем уроке по безжалостности. Я признался, что не обратил на это внимания, так как считал, что мы просто беседуем друг с другом, скрашивая монотонность езды.

— Я никогда просто так не беседую, — строго сказал он. — ты должен знать, что было потом. После полудня я создал ситуацию, необходимую для того, чтобы сдвинуть твою точку сборки в позицию, где исчезает жалость. Эта позиция известна как место отсутствия жалости.

— Проблема, которую решают маги, — продолжал он, — состоит в том, что место отсутствия жалости может быть достигнуто только с минимальной помощью. Нагваль создает сцену, но точку сборки должен сдвинуть сам ученик.

— Сегодня ты сделал это. Я помог тебе, возможно, несколько драматично, сдвинув твою точку сборки в особую позицию, которая превратила меня в немощного и непредсказуемого старика. Я не просто действовал как старый и немощный человек. Я был им.

Озорной огонек в его глазах подсказал мне, что он наслаждается этим моментом.

— Совершенно необязательно было поступать именно так, — продолжал он. — я мог бы заставить тебя сдвинуть точку сборки и без такой жесткой тактики, но видишь, не удержался. Поскольку эта ситуация никогда не повторится вновь, мне хотелось узнать, смогу ли я действовать так, как действовал мой бенефактор. Поверь мне, я удивлялся себе не меньше, чем ты.

Я почувствовал себя до невероятности легко. Я без труда принял все, что он сказал мне. И не было вопросов, я понял все и не нуждался в его объяснениях.

Потом он сказал то, что я уже знал, но не мог выразить в словах, потому что не мог найти подходящего выражения, чтобы описать это. Он сказал, что все, выполняемое магами, есть движения точки сборки, а такие движения управляются количеством энергии, которое маги вкладывают в свои команды.

Я упомянул дон Хуану, что знал все это, и даже больше того. А он ответил, что внутри каждый человек является гигантским, темным озером безмолвного знания, которое каждый из нас интуитивно чувствует. Он сказал мне, что я могу интуитивно чувствовать его немного яснее, чем обычный человек, благодаря своей вовлеченности на путь воина. Потом он добавил, что маги — единственные существа на земле, которые преднамеренно выходят за интуитивный уровень, обучаясь двум трансцендентальным вещам: во-первых, постигая существование точки сборки, и во вторых, заставляя точку сборки двигаться.

Он подчеркивал снова и снова, что наиболее сложным знанием, которым обладали маги, был наш потенциал чувствующих существ и знание того, что содержание восприятия зависит от положения точки сборки.

В этот момент я начал переживать уникальное затруднение в концентрации на том, о чем он говорил, не потому, что был чем-то отвлечен или утомлен, но потому, что мой ум сам по себе начал играть в игру предвосхищения его слов, словно какая-то неизвестная часть меня безуспешно пыталась найти слова, которые были бы адекватны мыслям. И пока дон Хуан говорил, я чувствовал, что могу предсказать, как он выразит мои собственные безмолвные мысли. Я вздрогнул, осознав, что его выбор слов в любом случае был лучше, чем мой. Но предвосхищение его фраз уменьшало мою концентрацию.

Я резко прижался к краю дороги. И правда, впервые в жизни у меня было ясное знание дуализма во мне, как-будто внутри меня находились две совершенно отдельные части. Одна была очень старой, спокойной и безразличной. Она была тяжелой, темной и связанной с чем-то еще. Эта часть во мне не волновалась ни о чем, потому что она была одинакова со всем остальным. Она пользовалась всем без ожиданий. Другая часть была светлой, новой, пушистой и возбужденной. Она была нервной и быстрой. Она волновалась о себе, так как была ненадежной и не пользовалась ничем, просто потому, что не обладала способностью связывать себя с чем-либо. Она была одинока и уязвима, располагалась на поверхности. Это была часть, из которой я смотрел на мир.

Я преднамеренно осмотрелся из этой части. Куда бы я не посмотрел, везде были обширные возделанные земли. И эта ненадежная, пушистая и обеспокоенная часть меня была схвачена между гордостью за трудолюбие человека и грустью от зрелища великолепной древней сонорской пустыни, переходившей в опрятную картину пашни и культивированных растений.

Старая, темная, тяжелая часть меня ни о чем не волновалась. И эти две части вступили в спор. Пушистая часть хотела взволновать тяжелую часть, а та, наоборот, хотела остановить волнение легкой части и научить ее пользоваться и наслаждаться.

— Почему ты остановился? — спросил дон Хуан.

Его голос вызвал реакцию, но было бы неточным сказать, что это я прореагировал. Звук его голоса, казалось, укреплял пушистую часть, и внезапно я узнал самого себя.

Я описал дон Хуану осознание своего дуализма. Как только он начал объяснять это в терминах позиции точки сборки, я потерял свою твердость. Пушистая часть стала такой же пушистой, какой была в тот миг, когда я заметил мою двойственность, и я вновь знал все, что мне объяснял дон Хуан.

Он говорил, что, когда точка сборки движется и достигает места отсутствия жалости, позиции рациональности и здравого смысла ослабевают. Ощущение, которое я имел о старой, темной, молчаливой стороне, было взглядом того, что предшествовало разуму.

— Я точно знал, о чем ты говорил, — сказал я ему, — я знаю огромное количество вещей, но не могу высказать то, что знаю. Я не знаю, как начать.

— Я уже упоминал тебе об этом, — объяснил он. — то, что ты переживал и называл дуализмом, является взглядом из другой позиции твоей точки сборки. Из этой позиции ты смог почувствовать древнюю сторону человека. А то, что знает древняя сторона человека, называется безмолвным знанием. Именно это знание ты и не можешь выразить.

— А почему не могу? — спросил я.

— Потому что, чтобы выразить его, тебе необходимо владеть и пользоваться непомерным количеством энергии, — ответил он. — в данный момент ты еще не накопил ее.

— Безмолвное знание есть у каждого из нас, — продолжал он. — это полнейшее мастерство, полнейшее знание обо всем. Но это еще не значит, что нельзя говорить о том, что знаешь.

— Маги верят, что когда человек осознает то, что он знает, и хочет быть сознательным к тому, что он знает, он теряет из поля зрения то, что он знал. Это безмолвное знание, которое ты не в силах описать, конечно же, является «намерением», духом, абстрактным. Ошибка человека в том, что он хочет знать его прямо, так, как он знает повседневную жизнь. И чем больше он того хочет, тем более эфемерным становится знание.

— Ты простыми словами скажи, что это значит? — попросил я.

— Это значит, что человек отказывается от безмолвного знания ради мира разума, — ответил он. — чем больше он цепляется за мир разума, тем более эфемерным становится «намерение».

Я завел машину, и мы двинулись в полном молчании. Дон Хуан больше не показывал мне дорогу и не объяснял, как надо ехать — что он часто делал, стараясь раздразнить мою собственную важность. У меня не было ясного представления о том, куда надо ехать, но что-то внутри меня знало и это. Я позволил этой части взять руководство на себя.

Поздним вечером мы под» ехали к большому дому, который группа дон Хуана имела в сельской местности штата Синалса в Северо-западной Мексике. Наше путешествие, казалось, вообще не потребовало много времени. Я не мог вспомнить подробности нашей поездки. Все, что я знал о ней, пожалуй, было то, что мы ни о чем не говорили. Дом казался пустым. Не было никаких признаков, что в нем жили люди. Но я знал, что друзья дон Хуана находятся в доме. Я чувствовал их присутствие, хотя и не видел их.

Дон Хуан зажег керосиновые лампы, и мы сели за массивный стол. Казалось, что дон Хуан собирается поесть. Мне было интересно, что он скажет или сделает, но в этот момент бесшумно вошла женщина и поставила на стол большую тарелку с едой. Я не был готов к ее появлению, и когда она вышла из темноты на свет, как бы возникнув из ниоткуда, я непроизвольно открыл рот.

— Не пугайся, это я, Кармела, — сказала она и исчезла, вновь растворившись в темноте.

А я все сидел с открытым ртом. Дон Хуан захохотал так сильно, что, мне кажется, все, кто был в доме, услышали его. Я думал, что они придут сюда, но никто не появился.

Я попробовал есть, но голодным не был. Тогда я начал размышлять о женщине. Я не знал ее. То есть я почти узнал ее, но я не мог заставить свое воспоминание подняться из тумана, который окутывал мои мысли. Я яростно боролся с самим собой, проясняя свой ум, а когда почувствовал, что на это потребуется слишком много энергии, то просто сдался.

Сразу после того, как я прервал свое размышление о ней, я начал переживать странное, цепенящее беспокойство. Сначала мне казалось, что это темный, массивный дом и безмолвие в нем и вокруг него угнетали меня. Но потом моя тоска выросла до невероятных размеров, особенно когда я услышал слабый собачий лай вдалеке. На миг мне показалось, что мое тело вот-вот должно взорваться. Дон Хуан немедленно вмешался. Он подскочил ко мне и начал давить мне на спину, пока она не затрещала. Давление на спину немедленно вызвало облегчение.

Когда я успокоился, то понял, что вместе с беспокойством, которое почти уничтожило меня, я потерял ясное чувство знания обо всем. Я больше не мог предвещать того, как дон Хуан выразит словами то, что я знал.

А дон Хуан тем временем начал очень своеобразное объяснение. Сначала он сказал, что причина беспокойства, заставшего меня врасплох с быстротой молнии, заключалась во внезапном движении моей точки сборки, вызванным неожиданным появлением Кармелы и моей неизбежной попыткой передвинуть свою точку сборки в то место, где я мог бы вспомнить ее полностью.

Он посоветовал мне воспользоваться идеей периодических атак того же типа беспокойства, и благодаря этому поддерживать движение моей точки сборки.

— Любое движение точки сборки подобно умиранию, — сказал он. — все в нас становится несвязным, а потом присоединяется к источнику огромнейшей силы. Это увеличение энергии чувствуется как уничтожение беспокойства.

— И что же мне делать, когда это случится? — спросил я.

Ничего, — ответил он. — просто жди. Вспышка энергии пройдет. Опасно не знать, что может случиться с тобой. А когда ты знаешь — это уже не реальная опасность.

Потом он рассказал о древних людях. Он сказал, что древние люди знали, и даже более прямым образом, что делать и как лучше обходиться с этим. Но поскольку они все выполняли очень хорошо, у них начало развиваться чувство самости, которое дало им веру, что они могут предсказывать и планировать действия, которые были нужны им для использования. Так появилась идея об индивидуальном «я», и это индивидуальное «я» начало определять природу и сферу человеческих поступков.

А когда чувство индивидуального «я» стало сильнее, люди потеряли естественную связь с безмолвным знанием. Современный человек, будучи наследником такого развития, теперь находит себя так безнадежно удаленным от источников всего, что все, что бы он ни делал, выражает его отчаяние в яростных и циничных актах самоуничтожения. Дон Хуан утверждал, что причина отчаяния и цинизма человека заключена в небольшом остатке безмолвного знания, который остался у него, и этот остаток совершает две вещи: во-первых, он дает человеку представление о его древней связи с источником всего, и во-вторых, создает у человека чувство, что без этой связи у него не будет надежды на мир, удовлетворение и успех.

Мне показалось, что я поймал дон Хуана на противоречии. Я указал ему, что он говорил мне когда-то, что борьба является естественным состоянием воина, тогда как мир был аномалией.

— Это верно, — признался он. — но борьба для воина не означает актов индивидуальной или коллективной глупости или бессмысленного насилия. Война для воина является тотальной борьбой против этого индивидуального «я», которое лишает человека его силы.

Затем дон Хуан сказал, что сейчас самое время поговорить о безжалостности — наиболее основной предпосылке магии. Он рассказал об открытии магов, что любое движение точки сборки означает удаление от излишнего интереса к индивидуальному «я», который отличает современных людей. Он продолжал говорить, что маги верят в существование позиции точки сборки, которая делает человека убийственным эгоистом, полностью вовлеченным в свой образ самого себя. Потеряв надежду когда-нибудь вернуться к источнику всего, человек ищет утешения в своей самости. А поступая так, он все сильнее и сильнее фиксирует свою точку сборки в той самой позиции, которая увековечивает его образ самого себя. Поэтому можно с уверенностью сказать, что любое движение точки сборки удаляет ее от привычной позиции, а это в свою очередь приводит к удалению от самоотражения человека и его спутника — собственной важности. Дон Хуан описывал собственную важность как силу, порожденную человеческим образом самого себя. Он повторял, что именно эта сила держит точку сборки фиксированно там, где она находится в настоящее время. По этой причине напор пути воина свергает с пьедестала собственную важность. И все, что делают маги, направлено на достижение этой цели.

Он объяснил, что маги срывают маску с собственной важности и находят, что это самосожаление, замаскированное подо что-то еще.

— Возможно, это не очень звучит, но зато правда, — сказал он. — Самосожаление — это реальный враг и источник человеческих несчастий. Не имея жалости к себе, человек не позволит себе быть схваченным собственной важностью. Но если сила собственной важности имеет место, она образует свой собственный импульс. И это, по-видимому, независимое свойство собственной важности придает ей ложное чувство ценности. Его объяснение, которое я при нормальных обстоятельствах нашел бы невразумительным, показалось мне очень убедительным. Но из-за двойственности во мне, которая все еще имела место, оно казалось немного упрощенным. Дон Хуан устремлял свои мысли и слова на определенную цель. И я, в моем нормальном состоянии сознания, как раз и был этой целью.

Он продолжил свое объяснение, сказав, что маги абсолютно убеждены, что, перемещая свои точки сборки с их привычной позиции, мы достигаем состояния бытия, которое может быть названо только безжалостностью. Маги знают, благодаря своим практическим действиям, что как только их точки сборки смещаются, их собственная важность разлетается в клочья. Без привычного положения их точек сборки образ личного «я» больше не подтверждается. А без тяжелой фокусировки на образе самих себя они теряют и жалость к себе и собственную важность. Поэтому маги правы, говоря, что собственная важность — это просто замаскированное самосожаление.

Затем он взял мое послеобеденное переживание и проследил его шаг за шагом. Он заявил, что нагваль в своей роли лидера или учителя проявляет себя в наиболее деловой, и в то же время в наиболее безупречной манере. Поскольку он не в силах рационально планировать ход своих поступков, нагваль всегда позволяет определять свой курс духу. Например, сказал дон Хуан, он сам не планировал, что ему следует делать, пока дух не дал ему знак, когда ранним утром мы завтракали в Ногалесе. Он посоветовал мне восстановить это событие и рассказать ему, что я вспомнил.

Я припомнил, что во время завтрака я был очень смущен, так как дон Хуан подшучивал надо мной.

— Подумай об официантке, — посоветовал дон Хуан.

— Все, что я могу вспомнить о ней, это то, что она была очень грубой.

— Но что она делала? — настаивал он. — что она делала, пока ждала, когда мы сделаем заказ?

После секундной паузы я вспомнил, что она была суровой на вид девушкой, которая кинула мне меню и стояла, почти касаясь меня, молчаливо требуя, чтобы я поторопился сделать заказ.

Пока девушка ждала, нетерпеливо постукивая ногой о пол, она заколола шпилькой свои длинные черные волосы — и перемена была изумительной. Она стала выглядеть более привлекательной, более зрелой. Меня откровенно потрясла перемена в ней. Фактически, из-за этого я даже не обращал внимания на ее плохие манеры.

— Это было предзнаменование, — сказал дон Хуан. — суровость и трансформация представляли собой знак духа.

Он сказал, что его первым действием, как нагваля, было дать мне знать о своих намерениях. Поэтому он сказал мне очень ясным языком, но исподтишка, что хочет дать мне урок по безжалостности.

— Ну, вспоминай же, — попросил он. — я заговорил с официанткой и старой дамой за соседним столиком.

Понукаемый им, я вспомнил, что дон Хуан фактически флиртовал со старой женщиной и грубой официанткой. Он болтал с ними почти все время, пока я ел. Он рассказывал им идиотски смешные истории о взяточничестве и коррупции в правительстве, пересыпая это анекдотами о фермерах, приехавших в город. Потом он спросил официантку, была ли она американкой. Она сказала, что нет, и засмеялась. Дон Хуан заметил, что это очень хорошо, поскольку я был мексикано-американец, который живет в поисках любви. И что я могу начать любовь прямо здесь, особенно проглотив такой прекрасный завтрак.

Женщины расхохотались. Мне показалось, что они смеются над моим смущением. Дон Хуан сказал им, причем очень серьезно, что я направляюсь в мехико, чтобы отыскать жену для себя. Он спросил, не знают ли они какую-нибудь честную, скромную, целомудренную девушку, которая хотела бы выйти замуж и не была бы слишком требовательной в вопросах мужской красоты. Он представился моим сватом.

Женщины чуть не падали от хохота. Я был ужасно раздосадован. Дон Хуан повернулся к официантке и спросил, не хочет ли она выйти замуж за меня. Она ответила, что помолвлена. Мне показалось, что она приняла слова дон Хуана за чистую монету.

— Почему ты не даешь ему говорить самому за себя? — спросила старая дама у дон Хуана.

— У него дефект речи, — ответил он. — мальчик ужасно заикается.

Официантка заметила, что я говорил вполне нормально, когда заказывал завтрак.

О! Ты очень наблюдательна, — сказал дон Хуан. — он говорит нормально только тогда, когда заказывает пищу. Я говорил ему, и не раз, что если он хочет научиться говорить нормально, ему надо стать безжалостным. Я даже привел его сюда, чтобы дать ему несколько уроков по безжалостности.

— Бедный малый, — вздохнула старая женщина.

— Ладно, нам, наверное, лучше собираться в путь, если мы хотим сегодня найти любовь для него, — сказал дон Хуан, вставая и раскланиваясь.

— Вы так серьезно подходите к этому сватовству, — заметила молодая официантка дон Хуану.

— Держу пари, — ответил он. — я сумею помочь ему в том, в чем он нуждается, и он сможет пересечь границу и достичь места отсутствия жалости.

Мне подумалось, что дон Хуан называет местом отсутствия жалости или брак, или сша. Я засмеялся этой метафоре, и вдруг начал так ужасно заикаться, что напугал женщин до полусмерти, а дон Хуан истерически захохотал.

— Мне обязательно надо было заявить тебе о своей цели, — сказал дон Хуан, продолжая свое объяснение. — я сделал это, но обвел тебя вокруг пальца, как только мог.

Он сказал, что с того момента, как дух манифестирует себя, каждый шаг ведет к своему удовлетворительному завершению с абсолютной легкостью. И моя точка сборки достигла места отсутствия жалости, когда под давлением его трансформации она была вынуждена оставить свое привычное место самоотражения.

— Позиция самоотражения, — сказал дон Хуан. — вынуждает точку сборки собирать мир фальшивого сострадания, но вполне реальной жестокости и самососредоточения. В этом мире единственно реальными чувствами являются те, которые удобны тому, кто их переживает.

— Для мага безжалостность — не жесткость, не жестокость. Безжалостность — это противоположность самосожалению и собственной важности. Безжалостность — это трезвость.



4-stabilizacionnaya-politika-tema-vvedenie-v-ekonomicheskuyu-teoriyu-4.html
4-standart-kachestva-predostavleniya-byudzhetnih-uslug-v-sfere-kulturi-pravitelstvo-nizhegorodskoj-oblasti-postanovlenie.html
4-statya-5-osnov-grazhdanskogo-zakonodatelstva-kak-obshij-princip-i-kak-specialnaya-norma-sovetskogo-grazhdanskogo-prava.html
4-stil-kak-predmet-ritoricheskoj-estetiki-a-f-losev-istoriya-antichnoj-estetiki.html
4-strahovanie-otvetstvennosti-proizvoditelya-za-kachestvo-produkcii-rabot-uslug.html
4-strategiya-i-taktika-perevoda-shkoli-v-zhelamoe-programma-razvitiya-mou-sosh-p-kozlovo-na-2009-2012-godi-informacionnaya.html
  • institute.bystrickaya.ru/g-m-proshanskij-klassifikaciya-proektivnih-metodov-stranica-22.html
  • report.bystrickaya.ru/kak-gotovitsya-k-spektaklyu-stati-rechi-zametki-dnevniki-vospominaniya.html
  • letter.bystrickaya.ru/oborudovanie-stolovoj-gotovie-resheniya-stranica-9.html
  • college.bystrickaya.ru/1-drs-himiyani-oitudi-masattari-men-mndetter.html
  • college.bystrickaya.ru/2010-g-publichnij-doklad-municipalnogo-obsheobrazovatelnogo-byudzhetnogo-uchrezhdeniya-srednyaya-obsheobrazovatelnaya-shkola-stranica-9.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/beznalichnij-raschet.html
  • studies.bystrickaya.ru/8-izobrazitelnaya-deyatelnost-korrekcionno-razvivayushaya-rabota-v-gruppe-osobij-rebenok.html
  • letter.bystrickaya.ru/obektivnaya-storona-prestupleniya.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-modulya-disciplini-reglamentaciya-i-normirovanie-truda.html
  • thescience.bystrickaya.ru/gruppa-ramzaj-informiruet-1941-god-evgenij-aleksandrovich-gorbunov-shvatka-s-chernim-drakonom-tajnaya-vojna-na-dalnem-vostoke.html
  • learn.bystrickaya.ru/glava-11-imya-brenda-vprincipe-v-sozdanii-brendov-net-nichego-slozhnogo-etot-process-polnostyu-mozhet-bit-virazhen.html
  • testyi.bystrickaya.ru/860-pohod-rusi-na-konstantinopol-stranica-8.html
  • literature.bystrickaya.ru/bileti-i-otveti-po-turizmu-i-ekskursiyam-chast-47.html
  • composition.bystrickaya.ru/oglavlenie-1-stranovedenie-2-demografiya-i-sociologiya-2-istoriya-3.html
  • university.bystrickaya.ru/glava-5-nashe-vospriyatie-mira-chto-takoe-psihologiya-v-2-h-t-t-1-per-s-franc-m-mir-1992-496-s.html
  • credit.bystrickaya.ru/otvet-proektirovaniya-i-stroitelstva-obekta-voprosi-i-otveti-po-test-gpn.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/razrabotka-perspektivnih-regulyarnih-avtobusnih-marshrutov.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/referat-po-kursu-koncepcii-sovremennogo-estestvoznaniya-na-temu-rol-matematiki-v-sovremennom-estestvoznanii.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/rabota-pedagogicheskogo-kollektiva-nad-edinoj-metodicheskoj-temoj-uchebnij-plan-21-rabota-pedagogicheskogo-kollektiva.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-trinadcataya-v-kotoroj-kniga-dlya-teh-kto-hochet-poluchat-otveti-a-maksimov-ne-molchi-ili-kniga-dlya-teh.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/uchebnij-plan-specialnost-030602-svyazi-s-obshestvennostyu-fakultet-gumanitarnij.html
  • znanie.bystrickaya.ru/45-praktikum-po-organizacii-kontrolya-tamozhennoj-stoimosti-metodicheskie-rekomendacii-studentu-zaochniku-ekonomicheskogo.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/programma-disciplini-en-r-01-algebra-specialnost-032200-050203-65-fizika-kvalifikaciya.html
  • letter.bystrickaya.ru/metodicheskie-ukazaniya-i-zadaniya-na-kursovuyu-rabotu-po-teme-cepi-sinusoidalnogo-toka.html
  • knigi.bystrickaya.ru/rekonstrukciya-zdaniya-shkoli-8-pod-detskij-sad-na-220-mest-po-9-ti-lotam-lot-1-postavka-elektrobitovih-priborov-stranica-12.html
  • testyi.bystrickaya.ru/aza-tili-pnne-test-sratari-sra-ktapshasi-35-nsa.html
  • laboratornaya.bystrickaya.ru/razrabotka-uroka-predstavlena-v-forme-praktiko-orientirovannogo-proekta-po-teme-sozdanie-socialnoj-reklami-zdorovogo-obraza-zhizni-v-tekstovom-processore-ms-word.html
  • klass.bystrickaya.ru/akmeologicheskie-problemi-subektnosti-interpretaciya-i-diagnostika-materiali-mezhvuzovskoj-nauchno-prakticheskoj-konferencii-studentov-aspirantov-prepodavatelej.html
  • textbook.bystrickaya.ru/k-1921-g-sovetskaya-vlast-utverdilas-na-vsej-territorii-rossii-odnako-razruha-posle-vojni-zastavila-zadumatsya-rukovodstvo-gosudarstva-o-provedenii-novoj-eko-stranica-3.html
  • turn.bystrickaya.ru/otmenya-svoe-reshenie-5024032011-g-ot-zasedanieto-otsstvaha-slednite-obshinski-svetnici.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/organizaciya-veernogo-otnosheniya-v-pamyati-evm-osnovnie-ponyatiya-ekonomicheskih-informacionnih-sistem.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tel-2462-25-50-faks-246-2-21-54.html
  • composition.bystrickaya.ru/organizmennij-i-organo-tkanevij-urovni-v-p-ratnikova-trete-izdanie-pererabotannoe-i-dopolnennoe.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-k-kursovomu-proektu-po-discipline-shemotehnika-i-aeu.html
  • college.bystrickaya.ru/23-sovremennie-interaktivnie-informacionnie-tehnologii-i-ispolzovanie-resursov-interneta-v-sisteme-marketinga-i-reklami.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.